«Травма — это то, что случается с человеком, когда всего или слишком много и слишком рано, или слишком много и слишком долго, или недостаточно много и слишком долго» (отсюда)

Я замечаю, как слово «травма», наряду с другими терминами из психологического словаря, становясь общеупотребимым, размывает границы своего значения. С одной стороны, когда обо всём, что задевает, ранит или просто ощущается неприятным, можно сказать «меня это травмировало», представление о травме словно бы девальвируется; травма в таком контексте оказывается уравнена с любым негативным переживанием. Одновременно с этим до сих пор очень сильны идеи о том, что травмировать могут только по-настоящему Ужасные Вещи, что-то, выходящее за границы представимого, а такая обыденность, как, например, дефицит родительской заботы, или травля в школе/на работе, или грубый и унизительный медицинский осмотр, никаких следов оставлять не должны, а если всё-таки оставляют — то это сам человек какой-то слабый и чересчур чувствительный.

Эта смесь представлений о травме как о чём-то, что вроде бы не стоит внимания и при этом случается с какими-то другими людьми в экстремальных обстоятельствах, но никак ни со мной, часто приводит к тому, что осознать наличие у себя травмы и отнестись к этому всерьёз становится крайне сложно. Мне самой понадобились долгие годы, чтобы отказаться от восприятия собственного детства как дурного анекдота, ничем меня не затронувшего. В ход идёт обесценивание («да ладно, ничего такого прям плохого не произошло»), сравнение с другими («вот кого-то били годами или вообще насиловали, а я тут ною» или, наоборот, «да все вокруг так жили, это не было чем-то особенным»), шутки, призванные замаскировать боль, дистанцироваться от неё. Мне кажется, что зачастую подлинная работа с травматическим опытом начинается именно с признания ущерба: да, со мной произошло что-то, что оставило в моей душе раны, и даже если они заживут, шрамы от них будут время от времени напоминать о себе. Я никогда не узнаю, как выглядела бы моя жизнь или я сама, если бы этого опыта не было. Но я могу ближе познакомиться с собой — такой, какая я есть сейчас, услышать голос своей боли и откликнуться на него словами поддержки и утешения.

Бывает, что на этой стадии приходит чувство отчаяния, ощущение собственной необратимой поломанности. Но через это отчаяние тоже оказывается возможным пройти. А на другой стороне появляется возможность выбора: если я признаю свою реальность такой, какой она является, я могу решать, как с ней взаимодействовать. Могу разрешать себе встречаться со всеми чувствами, которые до этого не находили выхода, не будучи признанными и названными по имени. Могу искать поддержку у близких. Могу серьёзно и с вниманием относиться к самой себе, опираться на собственную внутреннюю силу, которая позволила мне выжить в невыносимых обстоятельствах. Одним словом, на другой стороне отчаяния возникает надежда.