С какого-то момента — не знаю точно, когда это произошло — мысли о смерти превратились в часть моей повседневности. Иногда осознание собственной конечности охватывает меня каким-то первобытным ужасом, будто бы всё моё существо кричит в попытке победить непобедимое. Но чаще я испытываю печаль, которая словно растворена в воздухе и окрашивает всё вокруг меня в свой оттенок. Не могу сказать, что это мучительное ощущение — в чём-то оно меня даже поддерживает, помогает смотреть на свою жизнь в перспективе, не забывать о важном, не размениваться постоянно на мелочи. Кажется, у Ялома где-то было сравнение идеи о смерти с гештальтистской «фигурой на фоне»: светлое становится лучше видно на тёмном.

С особенной остротой эти переживания возникают, как ни странно, когда я общаюсь со своим старшим котом. Ему уже (ещё?) восемь лет, он отлично себя чувствует и планирует прожить ещё как минимум столько же, так что дело тут не столько в беспокойстве за его здоровье, сколько в том, как полно он живёт и любит — всем собой, отдаваясь существованию без остатка. Мне кажется, животные вообще умеют делать это лучше людей. Ему, в отличие от меня, не приходится прилагать усилий, чтобы вспоминать о том, каково это — ощущать, что живёшь.

В год, когда вокруг болеют и умирают люди, а параллельно этому будто бы продолжается обычная жизнь, когда мы свыкаемся жить в эпицентре невидимой глазу опасности настолько, что рискуем стать нечувствительными к ней, переживание своей неизбежной конечности становится двояким — одновременно острым и как будто бы нереальным. Я знаю, что могу умереть в любой момент, но вместе с тем не могу до конца поверить в это. Да, в любой момент — но ведь не сегодня, не завтра и даже не послезавтра, правда?

«И не может быть, чтобы мне следовало умирать. Это было бы слишком ужасно».