андрей любченко под водой

К вопросу о сахаре и переведутся ли книги: мне кажется, что в последний год я стал писать уже лучше. Столько всего можно было бы показать, но столько всего еще не показано (что, впрочем, необязательно). И все же выкладывать стишки каждый день, сокращая расстояние — не ублюдство ли? (а не ублюдство ли столько писать? и, особенно, ждать прочтения, тратить чужое время, и вообще — предполагать прочтение?) (а отсеивать, оставляя только «лучшее» — лучше ли? ведь давно ясно, что нет и не может быть никакого «лучшего») (а не потускнеет ли сегодняшнее к тому моменту?) (конечно, да) (что-то — нет)… Когда-нибудь мы до всего этого доберемся. Но останется ли к тому времени возможность показать, и тот — кто посмотрит? (Когда этот человек есть — это приятно, когда нет — это нормально и ничего). А желание? Вино дорожает: это не повод его не пить. Все это, в конце концов, неважно и от хорошей жизни. Что получится, то и получим. Сегодня (например) пятница, и мы живы. Это не хорошо и не плохо (сегодня думаю с перекосом в «хорошо»). Но с этим можно что-то сделать как и с любым другим чудом. Что еще остается?

Уважаемые любители печатного слова, попрошу минуточку внимания.

В новом выпуске «журнала на коленке» аж два(!) моих материала. В сумме это шесть(!) тысяч слов. Нонсенс на грани безумия. Данный клинический случай будут изучать наши потомки. Их и всех желающих ждет следующее:

1. В текущем году исполняется двадцать лет «Мере личности» — единственной книге стихов Виктора Полещука, одного из важнейших для меня авторов. Всем на это прискорбно и закономерно насрать, включая, наверное, самого Полещука, но мне нет. Вот и написал об этой восхитительной и даже не забытой, но так толком и не узнанной никем вещи. Это единственная крупная работа о Полещуке — и чуть ли не единственная в целом.

2. Неожиданно побеседовал с Татьяной Львовной Никольской — филологом, писателем и человеком, умеющим жить красиво. Трагическое веселье, литература и вечность. Настоящий боевик: Керуак и Ленинград, майя и водка, Николев-Егунов и недвижимость, Бердяев с выпавшим языком — и, собственно, Никольская, одна из самых загадочных и неуловимых женщин, которых я встречал на своем пути.

Очень рад выступать здесь в качестве, в коем выступаю. Номер мощный, пухлый и исключительно осязаемый — как Федор Емельяненко. Все желающие могут сделать предзаказ и устроить себе праздник.

андрей любченко под водой pinned a photo

Счастье (что бы это ни было) непередаваемо, непереводимо. Насколько пусты стихи о счастье, если только не создают впечатление, что оно выстрадано и обречено. ИсКуСсТвО и должно создавать впечатление, в этом его смысл. Должна быть волна, хоть какое-то колебание, волнение. Иначе это будет даже не просто ровный гул, а свист, писк. ИсКуСсТвО должно раздражать, но это — дешевый способ, случайный. Волны и колебания нет там, где гладко. А значит — там «гладко стелешь». Гладок бывает ковер, под который ты все запрятал: все подлости, которыми ты это купил.

Выстраданность — былое страдание, — волна эха. Обреченность — вибрация люфта, треск перетянутой гайки. Зажатая нестерпимая дрожь. Да и в конце концов: как поверить в счастье, когда его не существует? ты должен создать впечатление, облапошить — но тайно. Иначе станет ясно, что водишь за нос. Купив чем-то вина, суметь не промахнуться мимо собутыльничьего стакана.

Только выстраданность имеет значение, вес. Что ты не с потолка все взял — и не в книжке вычитал, не тикток посмотрел. И саму выстраданность не нафантазируешь. Те, кто ее не чувствуют, здесь два варианта: либо автор не смог выразить, либо чувствовать нечем. А — есть еще третий: им повезло, они живут не приходя в сознание.

Обреченность — ее тоже нужно выстрадать. Она не то, к чему спонтанно и легко тянется рука — наоборот.

Но все это — не самоценно. Ценно то, что через это говорит и как, о чем. И в обратном тоже должна быть волна.

Прочее — лишь пердеж в лужу и его восторженное созерцание.

«Письмо редактору (птица высокого полета)». 2026

40х40
Холст, акрил

Поле за окном, пустое и уходящее далеко, это лучшее, что может быть. Но в таком поле может что-то навсегда появиться, какой-нибудь коттедж, склад Вайлдберриз или ЖК, и тогда все станет отравлено, и это нельзя будет вытерпеть. Когда окно три недели выходило на желтую стену — э́то было лучшее окно. Тогда получается, еще лучше были шесть или семь месяцев с видом на о́кна? стена не разочарует, на окна и вовсе смотреть не станешь (я даже не прикоснулся к тюлю, только помню, от него пахло) — и не будешь мучиться в ожидании того, что что-нибудь появится и все умертвит(?). Тринадцать или четырнадцать лет смотрел в окно на горы и ж.д. мост — какое-то время их было два бок о бок, первый удостоился Гран-при Парижской Всемирной выставки в тысяча девятисотом, в две тысячи же седьмом его сдали на металлолом, но мост был, я его помню, — смотрел в окно на горы, мост и проблеск реки, а затем все загородил новый высокий дом. Тогда я уехал и смотрел на голые холмы без реки и моста. Потом снова на горы. И те, и те постепенно зарастали домами, их скрывали дома, увидеть их становилось все невозможнее, а горы еще и лысели. Теперь я смотрю в окно на деревья. Их становится меньше. За ними перекресток. Его все больше. Он мне не нужен.

Но кто захочет смотреть на стену или окна? Я помню, утром все вдруг оказалось под первым снегом. За городом все стало белым, серым и латунным. Будучи из тех, кто прикипает и отрывает себя с мясом, я смотрел на поле с холма, как оно уходит в даль, поделенное трассой (у́же в те дни) — и радовался, что не могу не уйти. А жители края предместья однажды увидят в окна то, как в этом поле что-то навсегда появится.