Поле за окном, пустое и уходящее далеко, это лучшее, что может быть. Но в таком поле может что-то навсегда появиться, какой-нибудь коттедж, склад Вайлдберриз или ЖК, и тогда все станет отравлено, и это нельзя будет вытерпеть. Когда окно три недели выходило на желтую стену — э́то было лучшее окно. Тогда получается, еще лучше были шесть или семь месяцев с видом на о́кна? стена не разочарует, на окна и вовсе смотреть не станешь (я даже не прикоснулся к тюлю, только помню, от него пахло) — и не будешь мучиться в ожидании того, что что-нибудь появится и все умертвит(?). Тринадцать или четырнадцать лет смотрел в окно на горы и ж.д. мост — какое-то время их было два бок о бок, первый удостоился Гран-при Парижской Всемирной выставки в тысяча девятисотом, в две тысячи же седьмом его сдали на металлолом, но мост был, я его помню, — смотрел в окно на горы, мост и проблеск реки, а затем все загородил новый высокий дом. Тогда я уехал и смотрел на голые холмы без реки и моста. Потом снова на горы. И те, и те постепенно зарастали домами, их скрывали дома, увидеть их становилось все невозможнее, а горы еще и лысели. Теперь я смотрю в окно на деревья. Их становится меньше. За ними перекресток. Его все больше. Он мне не нужен.

Но кто захочет смотреть на стену или окна? Я помню, утром все вдруг оказалось под первым снегом. За городом все стало белым, серым и латунным. Будучи из тех, кто прикипает и отрывает себя с мясом, я смотрел на поле с холма, как оно уходит в даль, поделенное трассой (у́же в те дни) — и радовался, что не могу не уйти. А жители края предместья однажды увидят в окна то, как в этом поле что-то навсегда появится.