андрей любченко под водой

Сесть на скамейку и посмотреть на людей. У всех есть горести и радости. Всем что-то нравится, а что-то не нравится. И так — восемь миллиардов. Это удивительно. Вон у того родились рыбки. У того умерла бабушка. У того родила бабушка. Эта плачет, стоя на светофоре, в телефон, что больше не может так работать. Эта мечтает убивать, но пока боится или не знает как. Этот нарисовал сегодня утром картину высохшими фломастерами и сфотографировал на телефон. Этот разорен: завтра он придет в Эрмитаж, сядет на трон в Георгиевском зале и станет декларировать манифест, размахивая ножами. Эту изнасиловал дед, когда ей было пять, но она улыбается. Эту никто не насиловал, но она хмура. Этот хорошо движется по карьерной лестнице. Этот сидит на скамейке, в бороде у него завтрак, а в голове трепыхаются думы. И так — восемь миллиардов.

Этот в восторге от такого количества алюминия в одной только урне. У этого в одной руке айкос, в другой вейп. Эта рада солнцу. Эта ненавидит свет, но любит хоккей с мячом. Этот кричит: я покакал! Этому поступил налоговый вычет. Эта не знает, что сегодня один из счастливых дней ее жизни. Эта не знает, но догадывается, что дела ее очень и очень плохи. Этот написал куда следует. Этот думает, что он прав. Эта написала в штаны. Эта тоже написала куда следует — и написала об этом в свой популярный телеграм-канал. Этот знает и любит все коллективы на фестивале «Мята». Этот собирает все книги издательства «Полис» и ходит в бадлонах. Эта собирает на адвоката своему призывнику. Эта получила национальную премию в области книжной иллюстрации. Этот собирает себя по кускам. Этот собирает все подряд. И так — восемь миллиардов…

Отсюда ненадежность моей вражды, ее колебания, качели. И непонимание, недоумение, оторопь, ярость, равные этому по глубине. Отсюда подлость сострадания как такового.

Хотя, конечно, китайцы фальсифицируют масштаб своей демографии…

Честно говоря, до меня только недавно дошло следующее: я всегда думал, литература (как писать, так и читать), это когда следующий шаг уже в окно, но ты его не делаешь. А оказывается, что стишок или тикток, без разницы. В смысле — для тех трех калек, в чьих жизнях литература еще существует. (Это не оценочное суждение). (Условный и безусловный Тикток как символ, к чему мы пришли как вид). (Существование стишка в контексте мирового тиктока. Сожительство тиктока и стишка). Просто эдакая трель, что-то незначительное, вскользь сгруженное время — пока ждал: светофора, лета, станции, ответа, когда вызовут, когда вырастут дети или волосы, или чайник вскипит. До меня медленно доходит. Медленно думаю и с трудом формулирую мысли. Когда-нибудь пойму и что лампочка и груша — не одно и то же. Что Грушина не Рушди, а Рушди не дуршлаг (повезло ему в тот раз), и что не надо шурудить утихшее.

Избавляет ли тикток, например, от чувства одиночества? Может быть. Я не знаю, у меня нет данных. От чувства как такового: уходит ли за просмотром земля из-под ног на добрую секунду-другую вместе со всем на свете (в кратковременности, как известно, и секрет)? Конечно. И во время многих других занятий — тоже. Многие из них запрещены законом. Многие — поощряются обществом. И сезон на сезон не приходится, мода есть мода. Алкоголизм. Трудоголизм. Героизм. Героин. Георгины в четном количестве. Магазин «Георг», за которым мне дали по ебальнику в восьмом классе (прогуливал физику, пия пиво в минус тридцать) (к делу не относится). Побег — то ли себя не помнишь, то ли наоборот чувствуешь жизнь (ту, какую хочешь чувствовать: как самоубийца на самом деле это тот, кто больше других хочет жить — просто не так). Бессмыслица. Да и какая разница? Какая-то…

Объединяющая неудовлетворенность. Еще общее в обоих случаях, что и читающий, и смотрящий забывает: и то и то сделано (преимущественно) людьми (забываю, что уже далеко не факт). То есть за всем есть хотя бы капелька пота, иногда даже кровинка. Подобный взгляд, конечно, романтизм, атавизм, архаизм, пережиток, наив, слабоумие — но как есть. Подробный взгляд — тоже. Впрочем, смотреть легче, чем читать, это ясно даже мне (вИдЕтЬ — другой вопрос). Красивая картинка — движущаяся или не очень. Нужны лишь исправные мышцы век. Не верите мне — поверьте Делезику: «Духовный автомат» и все такое. Давно это было. Все это потихоньку забывается. (Различие в затраченных силах — в цене в конечном счете, все как обычно. Забыл об этом).

И забыл, что никто ничего не хочет и никому ничего не надо понимать — в этом нет необходимости (и это — не оценочное суждение). Что и стихи, как говорил по каналу «Культура» М. Хатов (куда он пропал, к слову? наигрался? тоже кому-то не тому фото половой коряги прислал? Обычно этим все и заканчивается), что и стихи — «это как посмотреть на красивую картинку» (или на фото уродливой коряги). Они тоже так пишутся, с этим расчетом: абстрактные как бы ребусы сытых птиц — не предполагается их разгадка, разгадывать нечего. Просто узор, пока философствовал по телефону о чем-то умном с кем-то талантливым (кто-то еще рисует, пока говорит? Кто-то еще говорит по телефону? То есть не видя лица?) — или просто колыхал воздух (то есть — откровенно в этот раз), варил воду с кем-то бессмысленным (все бессмысленны). В голову может прийти что угодно — и все это будет и оправданным, и точным, и неказистым, и никаким.

Забыл, с чего начинал. (О чем это? О том, что можно доболтаться до чего угодно?) Забыл себя, пока записывал…

Литпроцесс — борьба за рисовые колобки

Июль. Все еще здесь. А вы?

Несколько новых стихотворений на Волнах: «Источай одиночество свет, мы бы мешали друг другу спать».

Говоря простыми словами, Майкл Джира — величайший музыкант (композитор? сочинитель? исполнитель? дирижер?) из ныне живущих (для меня). Былые мастера. Старый стиль. Когда я слушаю Swans, то почти что касаюсь неба. Я становлюсь крошечным цветком, озаренным светом. И он не опаляет, не сжигает. Это светлый свет.

Не просто время провести. Музыка огромной души, осознающей, что есть нечто еще большее, что душа — все-таки не пуп (земли). По-другому такое не сыграть. Странно, когда попадаются примеры того, что люди умеют не только все засирать, все затаптывать. Подобное не возвращает веру, нет, но несколько приободряет, притупляет одиночество, негодование, растерянность и скорбь. Эта музыка дает столько сил, что встретив Джиру, я бы просто обнял его и заплакал.

При этом Джира будто не до конца понимает, что такое музыка (какая, впрочем, разница?), что принято под ней понимать (даже сегодня, после всего, что люди с ней делали). Будто просидел в тихом бункере первые лет двадцать пять. Но когда бросил пытаться понять, тогда и началось самое интересное. (Исходя из этой мысли альбом Filth любопытно рассматривать (только вот — зачем?..) как попытку сделать «музыкальную музыку», принятую музыку: это не результат бунта — в определенном смысле он ориентирован на массовую аудиторию еще больше, чем невнятный из-за компромиссности и оглядок The Burning World (который в свою очередь доказал, что Джиру все-таки вряд ли можно назвать песенником, хотя при этом он бесспорно часть (преимущественно) американской песенной традиции, глубоко в ней укоренен). После этого начались смятение и растерянность, крот зарылся в землю и закрыл глаза (ха, фИгУрА рЕчИ) (на Soundtracks for the Blind). И выход к свету: весь материал Swans после возрождения, пересборки тому доказательство — все эти бесконечные монотонные одноаккордовые (смена аккорда слишком музыкальна и навязчива, и все рушит) вступления (да и то, что после них) (напр. Cloud of Forgetting: 12 минут на ре-миноре не моргнув глазом), интуитивные, притворяющиеся выверенными структуры, растущие амплитуды качелей и так далее, — доказательство, что не надо тужиться, не надо куда-то пытаться влезть, пусть идет как идет. Как следствие смирения и принятия — простота, которая превосходит все. (Столь ли велика разница между Filth и, например, The Glowing Man? Настолько же похожи, насколько несопоставимы).

Вот повторяют: простота Арво Пярта. Это неплохо, но, похоже, ни они, ни сам Пярт не слушали Джиру и группу Swans (при этом смешно, что Джира называет Пяртовский концерт Tabula Rasa в числе любимых работ).

«Hello, thank you for listening to our music. I hope it gives you some joy and pleasure.»

И вообще — тут такая камерность, что мы уже давным-давно должны были породниться. Лучше поздно, чем никогда, давайте я начну: меня зовут Андрей, мне 32 года. Работаю свиньей на мясокомбинате. Люблю стихотворение Ходасевича «У моря» и путешествия. Вот фото из недавней поездки на остров Пасхи

Как-то редко вы стали меня нахваливать. Это еще что за дела?

Жизнь как противостояние гопоте всевозможных гражданств, профессий, конфессий и этнических принадлежностей. Лицемерное слово — противостояние — но другого не знаю. Гопота, это в конечном счете те, кто «знает, как надо». Взаимодействие с учителями жизни. Я помню день, когда это ощущение начало складываться: 01.09.05 года. (Похоже на код ОКСО — классификатора специальностей: 01.09.05, дипломированный необучаемый, специалист в противлении гНоЗиСу, ЛоГоСу, ДоГмЕ, бесперспективен в смысле налогообложения). В тот день мне впервые забесплатно, но всерьез щелкнули по улыбке — между школьными корпусами. Человек, который был на несколько лет старше, и которого я видел впервые в жизни — и он меня. Это было не больно. Я ничего не понял. Но тебе объяснят, научат, как надо шевелить мозгами и ушами. Часто подобное происходит в кабинетах или как-то с ними связано, но еще чаще, разумеется, в других местах. Кабинетов все-таки не так много. «У вас есть личный кабинет?» «Да я как-то все по коридорам…» Или тогда весь человеческий мир — кабинет. Последний от двери — где тебя окунают головой в унитаз (многоразовое боевое крещение)… Да и природа хороший учитель (с бездарными учениками)… Что это за чувство каждым утром? кто там ходит, кто там бродит? Это оно и есть — учеба, что никогда не заканчивается. Кому-то что-то всегда надо: чтобы чужая жизнь совпала с чужой мечтой. Никогда не проходящие «эй, волосатый!», «дневник!», «объяснительную через час!»… С одноклассника учителя́ жизни сняли однажды джинсы, прямо на улице. Не изнасиловали, просто сняли и исчезли с ними в февральском морозе. Одноклассник пытался со старшим братом найти исчезнувших. Бесполезно: нельзя найти то, что как бы растворено в воздухе — это, скорее, мистический случай… Слушай, что тебе нужно делать и с каким видом. Запах нутра, или перегара, или насвая, или табака, или леденцов «орбит», или препаратов для похудения, или антрациклинов — не позволяет словам распасться при произнесении, придает им вес, группирует, чтобы не разлетелись. Э, сюда иди, есть чё? Документы. Карманы. Носки. Встань сюда. Ноги по ширине плеч. Закрой эту страницу. Открой эту. Не смотри туда. Смотри сюда. Взгляд смирно. Скажи вот это. Не говори так. Сорок тестовых заданий. Десять этапов собеседования. Пять лет испытательного срока. СеМь ЛеТ рАсСтРеЛа… Я не знаю, как надо. Одиннадцатая заповедь: не учи. Отменяет ли прочие десять? Не знаю… Ничего не меняется… «Зубр, хватит систему ломать!» — смеялись одноклассники… Нужно закончить чем-то еще более нелепым… Как-то на улице в ходе случайного обмена репликами подростки спросили: «Кто ваш любимый блогер?» «НиЦшЕ», — ответил я. Они смеялись. Я тоже. Они не знали, кто это. А я к Ницше равнодушен. «Я не человек, я динамит», — можно сказать и когда просто съел что-то не то, и теперь бредишь при помощи букв в перерывах между позывами.

Были отменены товарно-денежные отношения в отдельно взятом журнале. Теперь интервью с Никольской и эссе про книжку Полещука, о которых я без конца говорил, можно прочитать бесплатно

Если че, там еще есть материал, произведенный и (или) распространенный иностранным агентом Гребенщиковым Борисом Борисовичем, и материал, произведенный и (или) распространенный иностранным агентом Барсковой Полиной Юрьевной

Не надо на меня стучать, я без знакомств и денег