андрей любченко под водой

Меня удивляет, что есть моя жизнь, и что ее отражают предметы. Вот я пью пиво. Оно стоит на столе, налитое в кружку. Мне повезло иметь стол, кружку и пиво в ней. Кружку подарил брат бог знает когда. Вот мои очки. Кружка из-под кофе, который я выпил три дня назад, скоро в ней заведется плесень. Стакан из-под воды, которую я выпил вчера. Пыльная стопка книжек и каких-то бумаг. Вышивка, вышитая женой. Фотография апрельской просеки под ЛЭП на ст. Рябинино, Красноярский край. Ранняя акварель А. Романова с изображением запустения. На нее облокачиваются две альстромерии, высохшие под стеклом. В рамку подоткнута фотография жены, где она демонстрирует средний палец. И календарик с Иоанном Кронштадским, найденный в одной из книг, когда работал в библиотеке. Над столом висит деревянный крест, какие вешают на зеркала заднего вида — его привез из Еревана брат (купив в одном ларьке с жвачкой «Camel balls» и «El Toro balls» (liquid filled, extra sour)). Рядом висит мой нательный — его когда-то привезла из Иерусалима бабушка (такие, как известно, вешают на шею). Все это отбрасывает тень. Я смотрю то на одну, то на другую. Пью пиво. Я жив. Это странно и удивительно, не поддается объяснению. Я вспоминаю город, сидя на стуле. Думаю об идее жертвы. Жена вяжет на диване. Почему она тут? Почему это все? Как заходит и восходит солнце? «Из-за вращения Земли». Что за глупость… За окном летают облака, пыль и самолеты. Иногда — беспилотники. Я ничего не могу понять.

Сегодня я на несколько мгновений стал волшебником. Я готовился переходить дорогу, и меня окатил из лужи пролетевший завершальщик. Дьявол боролся с богом: в голове одновременно возникли две мысли, я подумал: «ох, долетаешься» и «чтоб ты обосрался». Не знаю, в этом ли причина, но завершальщик тут же на полном ходу влетел в другого завершальщика, выворачивающего на перекрестке со встречной. Все вокруг стало в осколках пластика. И китаец, и немец смялись как фольга, одинаково. И возникла третья мысль: что прежде автомобили бились с другим звуком — более глубоким, осязаемым и весомым, основательным. А теперь — я давно это заметил — звук, будто рассыпался муляж кукурузных хлопьев. Прежде был грохот, а не рассыпчатый хлопок. Теперь выхлопной дым красиво белел в дожде и плотном потоке автомобилей, уже начавших скапливаться. Я поспешил от ответственности в Магнит.

То, что я начал переживать свой мир я впервые заметил в 2015, мне был 21 год. Нельзя сказать, что я прежде чувствовал себя дома, но — одной из капель воды в тазу или аквариуме, который знал, ощущал и любил (то есть предпочел бы другим). И вдруг я стал каплей жира: меня вытолкнуло на поверхность. Или, скорее, все вокруг зажирело, а я остался водой. Не знаю, как объяснить.

Когда Абдуллаев говорит, что город уничтожен стройкой и в нем нет ничего, даже почвы, или Куваев о псах, чувствующих близкую свою ненужность — я понимаю, о чем речь. Словно помогая мне выразить, внешнее проявление перемен (как прыщи у подростков или лентиго у стариков) нагляднее всего выражалось в застройке. Ее прорвало, она набирала пугающие обороты, не собиралась останавливаться, все быстрее теряя хоть какой-то смысл. Клетки делились, делились, делились.

Расползался и пережевывался город. В деревне одни межевали остатки полей, пока другие продавали и забивали скот, потому что его больше негде было пасти. Настроив себе магазинов, приезжали новые люди — о, они были совсем другие. Они строили другие дома. Другие заборы. Водили другие автомобили. Не курили, а пускали пар. По-другому ходили, смотрели, дышали и одевались. Их дети не покидали участков. Родители детей, заметив где-то корову или ее дерьмо, жаловались в сельсовет. Заметив одинокую собаку, звонили в отлов или травили ее, застреливали. Это были не жители, это были дерзатели и преобразователи, деятели, хозяева.

Мужчины ничего не видели внизу из-за размера животов, женщины — из-за размера губ (да и вообще: смотреть нужно лишь вперед и вверх). Женщины ездили высунув ноги в пассажирское окно, заливисто смеясь. В деревне новым людям нравился больше всего асфальт. По нему удобнее ездить, удобнее ходить. Ходить приходится нечасто, но важна сама возможность. Им нравился асфальт, фейерверки. Плясать традиционную чунга-чангу под стрельбу и произведения DJ Zaloop’ы в три часа ночи. Нравился рев их V12-битурбо, их питбайков, дорожных и кроссовых мотоциклов, трициклов, квадроциклов, снегоходов и багги. Однажды я видел, как на соседней улице сел небольшой вертолет вроде Робинсона. Новым людям не нравились насекомые, грязь, тишина, снег, животные, печной дым, другие местные запахи. Мне попадались на глаза электрические аромадиффузоры на террасах — может, от комаров? удобно.

Деревня становилась удобнее, город тоже. Кафе и лыжные трамплины на вырубленных склонах. Парковки, АЗС и дороги на месте чьих-то домов — и на месте пространства, на месте места. Дома вокруг домов. Торговые центры вокруг и внутри домов. Деление клеток. Новые люди. Прыщи, лентиго, желтуха. Поиск выражения. Мир вокруг становился удобнее, неизбежно расцветал. Я не мог позволить себе трейд-ин: мой мир заканчивался.