В литературе самозванство затруднительно, ведь книги обычно подписывают, да и «стиль» говорит за настоящего автора куда громче подписи. Выдать себя за Набокова намного сложнее, чем за царевича Дмитрия, хотя временами кажется, что наоборот. У царевича может не быть родословной, да и родная мать может его не признать (хотя это матерей и не останавливало), а у писателя документ есть, он и есть вся его проза.

Владимир Лорченков находит обходной путь. Он не объявляет себя Владимиром Набоковым. Формула немного изящнее: русский текст Набокова не во всем передает английский так, как можно было бы передать. Значит, можно написать такого русского Набокова, который будет больше похож на Набокова английского, чем русский Набоков, написанный Набоковым.

Пока что это звучит как скромная филологическая операция. Но русская Лолита у нас уже есть. Подпись под ней простаивает. Чтобы начать работу, нужно сначала поделить Набокова надвое. Английский Набоков написал «настоящую» Lolita. Русский Набоков, переводя ее, от нее местами и временами уклонился. Уклонение можно измерить, предъявить и укоротить — назвать герль-чайльд чирдидерш чирлиршами.

Так невольно наипервейшим самозванцем становится сам автор (какой из них троих?). Его русский текст уже не несет следов авторского первородства. Он становится просто одним из вариантов передачи английской фразы, причем передачей, которую разрешено признать не вполне удачной или умелой.

После этого место освобождается само, и на него является (без повинной) переводчик. Он не утверждает, что является Набоковым. Он всего лишь с улыбкой наглеца предлагает формулировки, в которых Набоков оказывается больше похож на Набокова, чем сам Набоков.

А кто удостоверяет совпадение? Сам английский оригинал не может ответить, it’s all Greek to us, русский автор поставлен под сомнение. Остается публика, которой достаточно предъявить обоих и предложить выбрать более похожего на одного из братьев Николаев. Но речь не о царевичах.

Борхесовский Пьер Менар на этом фоне (по-французски, основание) выглядит образцом самодисциплины. Он остается Менаром и не посягает на имя Сервантеса, желая повторить тот самый великий текст, минуя дона Мигеля. А получает другое.

У писателя Лорченкова происходит обратное — смена слов выдается за способ вернуть тождество автора самому себе, этому мнимому тождеству. Это ставит пере-водчика (пере-возщика, переводящего бумагу?) или пере-пересказчика в дурацкое положение совершенно чуждого ему самовыражения.

Текст русской «Лолиты» написан до последнего знака препинания так, чтобы второй или десятой не потребовалось (без всякой лишней требы Аполлону). Да, коряво на чей-то вкус и, может быть, на чей-то цвет не сноровисто, по меркам самого немеркнущего автора. Всегда найдется время написать неменаровское.