—->> Продолжение •

Мне кажется, такие действия работают как обезболивающее. Они действительно убирают неприятное ощущение, но не меняют установку, которая его создаёт.

Каждый раз, когда мы подчиняемся тревоге и получаем облегчение, мы как будто подтверждаем ей:

«Ты была права. Без тебя и твоих правил я не справлюсь».

Так тревога постепенно получает всё больше власти — и в каком-то смысле мы становимся её рабами. Просто облегчение оказывается очень убедительным.

А дальше начинает работать избирательная память.

Поделился и произошла неприятность — «не надо было рассказывать». Поделился и всё прошло хорошо — это почти не замечается. Промолчал и ничего плохого не случилось — значит, молчание спасло.

Получается система, в которой тревога практически никогда не проигрывает. Любой результат она умеет превратить в подтверждение собственной правоты.

Иногда она сама начинает мешать. После того как я чем-то поделился, я могу сильнее переживать, бесконечно перепроверять себя и распылять внимание. Мне становится сложнее видеть конкретную проблему и действовать соразмерно ей. А если что-то действительно пойдёт не так, тревога скажет: «Я предупреждала».

Хотя причиной мог стать не сам рассказ, а внутренний шум, который возник после него.

Возможно, за страхом сглаза скрывается не только мистическая установка. Возможно, нам вообще страшно быть заметными.

Когда другие видят нашу радость, мы становимся открытыми для их взглядов и оценок. Кто-то может не понять, кто-то — позавидовать, а кто-то решит, что мы хвастаемся. Пока о хорошем никто не знает, оно кажется полностью нашим и как будто лучше защищённым. Когда мы показываем его другим, появляется ощущение уязвимости.

И тогда возникает важный вопрос:

«Я действительно хочу оставить это личным — или просто пытаюсь немедленно избавиться от тревоги?»

Потому что приватность и страх — не одно и то же.

Приватность говорит спокойно и конкретно: «Этим я не хочу делиться» или «Об этом пока знают только близкие».

Тревога говорит иначе: «Нельзя рассказывать никому, иначе обязательно случится плохое».

Я не хочу заставлять себя публиковать всё подряд и превращать жизнь в витрину. Я хочу лишь замечать моменты, когда мне хочется чем-то поделиться, а решение за меня уже принимает страх.

В такой момент можно спросить себя:

«Чего именно я боюсь?»
«Есть ли здесь конкретный риск, с которым можно что-то сделать?»
«Если бы я не боялся сглаза и чужого внимания, хотел бы я этим поделиться?»

Если существует реальный риск — его нужно проверить, снизить или принять. Но если вместо конкретного действия тревога предлагает только молчать, не радоваться и не привлекать внимания, возможно, она уже не помогает работать с реальностью, а уводит от неё.

Тогда можно сделать небольшой шаг: рассказать близкому человеку, опубликовать фотографию и не удалять её из-за возникшего напряжения, не принижать собственную радость.

Не убеждать себя, что теперь совершенно точно ничего не случится. Таких гарантий в жизни нет. А дать себе другой опыт: тревога может пройти сама, даже если я не выполнил её требования.

Возможно, свобода начинается не тогда, когда мысль «а вдруг сглазят» исчезает, а тогда, когда она появляется — но решение всё равно принимаю я.

И, наверное, этот текст — один из таких шагов.

Сегодня мне хотелось поделиться тем, чем я занимаюсь и чем действительно горжусь. Вместе с гордостью появилась тревога — и на этот раз я решил не прятать ни одну из них.

А следом возник другой вопрос: если результат зависит не от того, рассказал я о нём или промолчал, то от чего он действительно зависит? Где заканчивается моя ответственность и начинается то, что мне неподвластно?

Об этом — в следующем тексте.

А под этим постом поделись, как это устроено у тебя. Что ты замечаешь, когда хочется рассказать о чём-то хорошем, и что тебя останавливает?