Стена-сообщение

Мой культурный опыт почему-то во многом складывается из случайностей.

Я могу заранее выбрать концерт, купить билет, ждать несколько недель, месяцев а потом просто не пойти. Иногда забываю, иногда не хватает сил, не совпадают график , иногда в нужный день уже не хочется никуда ехать. И билет растворяется где-то в памяти телефона и в архиве почты.

Возможно, за время ожидания это успевает превратиться в очередное обязательство. В пункт календаря, который должен выполнить тот будущий я, с которым нынешний я почему-то заранее обо всём договорился.

А самые ценные встречи часто происходят иначе.

Я случайно узнаю о событии. Случайно замечаю чьё-то имя в программе. Натыкаюсь на упоминание в социальных сетях — и почти сразу решаю ехать. У случайности нет времени превратиться в обязанность. Она возникает прямо сейчас и сразу увлекает за собой.

Так произошло и с этим выступлением Владимира Мартынова.

Я увидел упоминание о нём где-то в историях — буквально краем глаза. Концерт проходил в рамках фестиваля «Москва — Ленинград: нечто отличное», посвящённого неофициальной культуре семидесятых.

Мартынов играл «Стену-сообщение».

Перед началом он очень скромно рассказал о замысле произведения. Если сесть перед стеной и долго в неё всматриваться, то в какой-то момент воображение начнёт что-то на неё проецировать. Возможно, лучше, если стена будет белой и пустой. Тогда на ней постепенно начинает проявляться не что-то внешнее, а то, что находится внутри тебя самого. Ты словно выгружаешь на эту поверхность собственное содержание. Возможно, это становится сообщением. Возможно — диалогом с самим собой.

Произведение оказалось непростым для восприятия. Это музыка, которая не пытается немедленно понравиться, развлечь или куда-то тебя повести. Она требует времени и внимания.

В ней возникают повторяющиеся, цикличные формы. Иногда кажется, что музыка почти электронная, хотя перед тобой только человек и фортепиано. Постепенно начинаешь особенно ясно слышать саму природу этого инструмента. Фортепиано — это не просто клавиши. Внутри него натянуты струны, по которым ударяют молоточки. Почти арфа, по которой не перебирают пальцами, а выстукивают звук.

Через повторение раскрывается физическая многогранность инструмента. Один и тот же рисунок возвращается снова и снова, но каждый раз ты слышишь в нём что-то другое: удар, вибрацию струны, резонанс корпуса, затухание, паузу.

Сначала пытаешься удерживать этот рисунок и следовать за ним. Потом концентрация начинает скользить. Можно почти утонуть в звуке, оказаться где-то между дрёмой и предельной сосредоточенностью. Ты всё ещё находишься в зале, видишь человека за фортепиано, слышишь каждый удар — но одновременно немного отлетаешь.

Возможно, это и есть та самая стена.

Музыка перестаёт рассказывать тебе что-либо определённое и превращается в поверхность, на которой постепенно начинаешь различать самого себя. Произведение не сообщает готовую мысль. Оно создаёт состояние, внутри которого сообщение должно возникнуть уже в тебе.

Это второе произведение Мартынова, которое я услышал в его собственном исполнении. Первым были «Танцы Кали-юги». И сейчас я понимаю, что в обоих случаях повторение становится не просто музыкальным приёмом, а способом изменить состояние слушателя.

В «Танцах Кали-юги» одно фортепиано временами звучало для меня как целый ансамбль. В нём проступали варган, ситар, какие-то щипковые и ударные инструменты — словно между нотами открывалось ещё одно музыкальное пространство. Здесь же фортепиано стало стеной: внешне почти неподвижной, но постепенно наполняющейся твоими собственными образами и смыслами. Неким узором и патерном по которому скользишь взглядом.

—>>