Боже мой — Театр Шалом, Новослободская #theatre #perception #impression
18.10.2025
Бог приходит на сеанс психотерапии… Анекдот?

Оформление постановки цепляет: сценография (Анастасия Азарх) выстроена как выгоревший интерьер — обуглённые стены, пустые шкафы, пепел. Свет (Евгений Ганзбург) дышит, будто «подтягивая» на сцену некое присутствие чего-то «третьего». Красиво и убедительно: мгновенно понятно, что разговор будет о чём-то болезненном. Но к символу у меня вопрос. Если читать это как «нашу реальность, выжженную всей историей человечества», — эффектно, но уже клише; по-моему, моветон. Гораздо продуктивнее видеть тут чистилище: переходную комнату между миром и абсолютом, где герои ещё не оправданы и не осуждены, а просто вынуждены говорить честно.

Дальше, увы, разговор не клеится. Библейские сюжеты (Адам и Ева, Каин и Авель, Иов) предлагаются как наивные «кейсы для упрёка»: «на пятый день создал человека — и понеслось». Временная логика расплывается: когда именно Бог «потерял силу», почему «впал в депрессию» — неясно. Вместо камерной сессии — мета-комментарии и обращения к залу («как играть Бога?», «как играть психолога?»). Эти ходы будто призваны взбодрить зрителя, но для меня они лишь подчеркивают: драматургия не держит сама по себе. Ритм распадается, сцены не стыкуются — как будто спектакль всё время объясняет себя вместо того, чтобы случиться.

Сам образ Бога эмоционально расшатан: его качает от вспышек агрессии к разочарованию и усталости; самообладание на минимуме, он обижен на мир и одновременно требует признания или чего, так и не понятно. В психологической оптике это тревожно-избегающий персонаж: жаждет близости, но не выдерживает контакта; нарциссично центрирован, депрессивен, с импульсами к самоуничтожению. Такой портрет мог бы зажечь тонкие «качели» — приближение/отдаление, проба доверия, микродозы уязвимости. Но на сцене чаще слышны команды «замри» и пугающие жесты — вспышки вместо диалога. И вот тут особенно не хватает второго полюса — ясного, профессионального ведения сессии со стороны психолога: растеряться перед Богом нормально, но растерянность не должна подменять профессию.

Про сына. В пьесе Анат Гов сын психолога с расстройством аутистического спектра — не фон, а нерв истории: он заземляет разговор, делает его не отвлечённым, а конкретным. В постановке же его почти нет. Упоминания есть, но они разрозненные и невнятные — через слова рассказчика, вставленные как будто «для галочки». Ты не понимаешь, к чему эти реплики и как они работают внутри действия. Главный человеческий фактор, который должен придавать вес диалогу, растворяется. Оттого спектакль вообще остаётся без глубины: в нём нет настоящих слоёв — всё подано прямо «здесь и сейчас», с небольшим багажом объяснений, которые проговариваются вместо того, чтобы раскрываться. Нет пространства для размышления, нет ощущения многослойности: перед нами не притча, а череда реплик и эмоциональных вспышек.

Итог. Визуально — убедительно, местами завораживающе. Если представлять сцену как чистилище, образ начинает работать точнее. Но драматургическая сборка провисает: мета-обращения ослабляют ткань действия, психолог не держит профессиональную планку, а Бог тонет в перепадах и не выходит к тёплой, человеческой оптике, которую обещает первоисточник. Финал с неловким объятием возвращает нас к правильной, но упрощённой формуле: «всем нужны любовь, терапия и объятия». С выводом я согласен; со средствами — нет. Уходишь с ощущением, что важный разговор был возможен — и почти случился — но так и не добрался до сердца, где живут конкретные люди и их нежные, упрямые надежды.