Крысолов — в катакомбах Петрикирхе #theatre #perception #impression
Питер в конце сентября — тёплый, прозрачный, светлый. Ехал ради Digital Rain, но говорить хочу не о нём. В подвале Петрикирхе — «Крысолов» Театро Ди Капуа. Подвал — не метафора, а реальность: обшарпанные стены, теснота, полтора часа на шатком стуле. И вдруг понимаешь: дискомфорт — часть высказывания. Будто актовый зал забытой колонии: время застряло, воздух густой, всё слегка перекошено — как память, дурная и обрывистая.

На сцене — лоскуты: подростки, вина и стыд, колпаки как открытый знак вины; вместо ровного сюжета — вспышки и обрывки, смысловые лоскуты, которые давят сильнее цельных историй. Рядом подвыпивший зритель то посмеивался, то бормотал — на миг считал его элементом иммерсивности. Актёры не «держат нерв» — его здесь нет. Они удерживают внимание и тащат спектакль голосами и присутствием, но большая форма не складывается: сцены всплывают, как фрагменты памяти, и тут же тонут. Финальные образы — труба, зовущая из легенды, и саквояж, рассыпающийся стеклянными шариками, — красивы и жестоки. Вышел не с катарсисом, а с тяжестью: это не спектакль «про» жизнь, а сама жизнь, пришитая к камню внизу.

И да, здесь почти нет «главного героя» — есть роли-голоса. Адвокат говорит по форме, но не по сути. Мать — трепетная и беспомощная, словно тень: в ней проступает глубокая вина, которая затем, кажется, затянется пеленой безразличия. Юный арестант — потерянный, он ещё путает правила, рядом — тот, кто «уже сидел» и знает, как дышать в тесном воздухе. Бородатый мужчина с телефонной трубкой — не персонаж, а провод: единственная нитка связи с миром, когда «там» и «здесь» сходятся в коротком «слышно». Трубач — зов, но неясно куда: то ли наружу, к свободе, то ли внутрь, в привычный круг. Пианино и песни — не украшение, а форма декламации убеждений: через музыку формулируется «как выжить», и это звучит убедительнее любых речей.

Финал оставляет вопрос. Появляется монолог — по интонации очень похожий на Александра Баширова: про кусочек хлеба на салфетке, про мышек, которые приносили гвоздики, а потом гвоздики кончились… Возможно, это чья-то цитата или референс, но внутри спектакля он сбивает с толку и уводит в сторону, не давая замыкания.

Легенда о Крысолове читается буквально и болезненно: сначала музыка выводит из «города детства», потом система уводит глубже — и обратно возвращаются единицы. От этой мысли особенно тяжело: труба зовёт, но зов — не к свободе, а к клетке, где безопасно тем, кто разучился жить снаружи.

Рекомендовать ли? Если готовы не ждать «понравилось/не понравилось», а прожить опыт — да, хотя бы раз. Если хочется ясности и комфорта — нет. Здесь важнее услышать, как в теле щёлкает задвижка и как далеко отзывается звон внизу, под землёй.