Бельгию никто особенно не проектировал. После разгрома Наполеона державы-победительницы решили создать на северной границе Франции сильное государство-буфер: решениями Венского конгресса в 1815 году бывшие Австрийские Нидерланды — территория будущей Бельгии — были объединены с северными Нидерландами под властью голландского короля Вильгельма I в Соединённое королевство Нидерландов.

Языковой конфликт возник потому, что южная элита к этому времени была в значительной степени офранцужена: французский был языком знати, буржуазии, адвокатов и администрации даже во Фландрии, где большинство простого населения говорило на нидерландских диалектах. Поэтому Вильгельм пытался вернуть нидерландскому положение государственного языка: с 1819 года он стал единственным официальным языком во фламандских провинциях, позднее эти правила распространили на Брюссель и Лёвен. Для франкоязычной верхушки это означало потерю привычной языковой привилегии, и именно она представила политику короля как насильственную голландизацию. Парадокс 1830 года состоял в том, что против Вильгельма выступили в том числе фламандцы, а победившая революция затем создала государство, в котором их собственный язык на десятилетия оказался фактически второсортным.

А затем голодный бунт рабочих, союз католиков с либералами, восстание в Брюсселе, вмешательство великих держав и французских войск сложились в комбинацию, результатом которой стало новое королевство. Сам автор иронически называет появление Бельгии «нежеланным и неожиданным результатом» переворота.

Но самое удивительное произошло потом. Страна не распалась.

Хотя оснований для этого было предостаточно. Новая Бельгия довольно быстро превратилась фактически во франкоязычное государство. Конституция провозгласила свободу языков, но практически это означало прежде всего свободу французского. На нём говорили двор, чиновничество, суд, армейская верхушка, буржуазия. Нидерландский, то есть язык большинства населения, оказался языком простолюдинов. Доходило до абсурда: человек мог предстать перед судом и не понимать языка, на котором его судят. Только в 1898 году нидерландский официально сравнялся в правах с французским, а реальное языковое равноправие устанавливалось ещё десятилетиями.

Так возник один из главных парадоксов бельгийской истории. Государство, задуманное как единое, постепенно обнаруживало, что внутри него живут два общества. У них были разные языки, газеты, школы, партии, политические традиции и даже разные экономические судьбы. В XIX — первой половине XX века богатая промышленная Валлония смотрела сверху вниз на сравнительно бедную Фландрию. Затем всё перевернулось: старая валлонская промышленность начала умирать, а Фландрия стала процветающей частью страны. Уже выборы 1894 года словно предсказали будущее: Фландрия голосовала преимущественно за католиков, Валлония — за социалистов.

В конце концов бельгийцы сделали то, что в других странах сочли бы первым шагом к развалу: они начали методично разводить две общины по разным квартирам. В 1960-е была проведена официальная языковая граница. Фландрия стала нидерландоязычной, Валлония — франкоязычной, Брюссель — двуязычным.

С 1970 года началась федерализация. Появились отдельные парламенты и правительства, собственные региональные и языковые институты. Формально всё это называется одним государством, но государство всё больше напоминает дом, жильцы которого разделили комнаты, счета, холодильники и почти перестали встречаться на лестнице.

И вот тут появляется Брюссель. Он и есть главная бельгийская загадка. Исторически Брюссель был нидерландоязычным городом. После 1830 года столица стремительно офранцуживалась: сюда переезжали чиновники, буржуазия, жители со всей страны, а позднее — иммигранты со всего мира. В результате сегодня невозможно честно назвать его ни фламандским, ни валлонским. Сам ван Истендал пишет: «Брюссель не валлонский город с фламандским национальным меньшинством». Но и просто офранцуженным фламандским городом он уже давно не является.

Дальше: https://press.lv/post/belgiya-strana-kotoruyu-pridumali-vopreki-yazyku