Дарья Игоревна | ПСИХОЛОГ

Ненависть не так деструктивна, как равнодушие. Отсутствие инвестиций лишает объекта объектных качеств.

— Л. И. Фусу

Любовь внутри психоанализа отличается от любви в классическом понимании.

Речь идет о подлинном интересе к функционированию другого — к его страданиям, тревоге и боли; об уважении к его внутренней правде и психической реальности; о принятии. Это особый вид отношений.

Эти отношения, безусловно, очерчены границами (кадром), правилами: со стороны терапевта — правило отсутствия злоупотреблений, со стороны пациента — говорить все, что приходит в голову. Но именно внутри и благодаря этим границам и создается такое уникальное пространство, в котором можно заглянуть в самые темные уголки своей души и быть уверенным, что другой не испугается, а примет, поможет понять и будет непременно ждать тебя в твой день и время.

Для некоторых людей единственным способом почувствовать себя любимыми оказывается стремление заставить другого возненавидеть их. В таких случаях ненависть и ярость оказываются предпочтительнее тотального безразличия. Ведь безразличие может переживаться как своего рода психическая аннигиляция — как отказ другого признать само твоё существование.

Возможно, когда-то разгневать другого было единственным способом привлечь его внимание, а значит — убедиться в собственной значимости для него. И именно это внимание могло переживаться как форма любви.

О людях, которые опаздывают…

Отношения человека ко времени отражают опыт взаимодействия с другим, который был обретен в младенчестве.

Так, например, Мэрилин Монро всегда опаздывала на съемки. Опоздав на сеанс к аналитику, она призналась: «опоздать — значит убедиться, что тебя ждут; не кого-либо другого, а именно тебя и посему, ты незаменим; ведь когда любят — ждут».

Опоздать — значит также оградить себя от ожидания, которое порой может казаться невыносимым. От ожидания, которое может возродить в психическом страх брошенности. Ожидания, которое в детстве было сродни катастрофе.

Младенец не знает времени, его время измеряется внутренним напряжением и моментом его удовлетворения. Таким образом, «опоздание» матери к плачущему младенцу переживается им как катастрофа, первичный ужас и отказ в любви. Мне думается, слова о том, что «расставание — маленькая смерть» очень точно отражают опыт ожидания непредсказуемого объекта.

Психический аппарат направляет все силы на то, чтобы выжить, чтобы не столкнуться с обрушением. И опоздания — одна из многих форм, которую принимают эти усилия.

Об источниках тревоги

Согласно Фройду (теория тревоги, введенная в работе «Ингибиция, симптом, тревога», 1926 г.), тревога возникает:
а) как ответ на травматическое воздействие;
б) как пугающий сигнал о том, что такое воздействие может повториться.

Даже спустя 100 лет, идеи Фройда актуальны как никогда.

В первом случае тревога возникает как реакция на травму.

Травма — это событие в жизни человека, сопровождающееся настолько интенсивными переживаниями, что субъект оказывается не в состоянии адекватно на них отреагировать. С точки зрения психической экономики, травма связана с притоком возбуждения, который превышает возможности психики справится с этим возбуждением, переработать его. Именно при столкновении с таким событием может возникать тревога.

Во втором случае тревога «предвосхищает» повторение травматического события. Ситуация в настоящем отсылает к травме в прошлом, от которой необходимо защититься, которую необходимо предупредить.

И в этом смысле стоит задаться вопросом: что же эти чувства напоминают? Какие «скелеты в шкафу» скрываются за этим состоянием?

Возможно, ответ придет не сразу. Но с появлением психической возможности заглянуть в темные уголки этого «шкафа», наступит определенная степень свободы. Ведь силы больше не будут затрачивается на предупреждение опасности, а смогут быть перенаправлены в созидательное русло.

Психоанализ снимает с пациентов невольный статус объекта и вводит их в действие в качестве авторов, способных к ревизии своей собственной жизни.

Психоаналитический путь раскрытия истины — это путь «свободного ассоциирования», на который соглашается пациент. Это заставляет пациента, с одной стороны, признать неприятные истины, но, с другой стороны, обеспечивает свободу слова и выражения чувств, которая едва ли имеется в жизни.

— Зигмунд Фрейд

📨 Записаться ко мне на консультацию можно, написав в личные сообщения: https://t.me/dariastaraia

Julia Gordetskaya :

От того, как пройдут первые два года жизни, зависит судьба человека и тяжесть соматизаций…

Психоаналитическая психосоматика
(очень важный пост Ларисы Ивановны Фусу).

Основные отличия подхода этого направления от других в том, что ПП рассматривает не симптомы и болезни (представители ПП не размышляют в таком ключе: "у него язвенная болезнь потому, что плохая мать грызет его изнутри" или потому, что у него язвительный характер; "он гипертоник из-за гиперответственного характера"; "у него больные ноги потому, что не хочет никуда ходить"), а человека, который заболел (психических средств для того, чтобы справиться с конфликтной ситуацией, возбуждением было недостаточно и поэтому пришлось прибегнуть к психосоматическому пути).

Мы все соматизируем время от времени, но чаще всего -- подгруппа пограничных пациентов с психосоматическим функционированием (ПСФ).

Именно такое, ПСФ, делает человека особенно уязвимым к любым заболеваниям.

И именно поэтому психоанализ им помогает.

Позволяет ли психоанализ перейти человеку с одного уровня организации личности на другой -- спорный вопрос, а в том, что меняется его уровень функционирования -- сомнений нет давно.

Мишель де М’Юзан пишет, что уже на первичных интервью можно обнаружить, что ускользнуло от психизации пациента, а еще точнее, указывает на наличие у него психосоматических зон.

Болезни появляются в моменты недостаточной способности к психизации. Если человек не в состоянии психизировать, создавать аффекты (почувствовать злость, грусть, отчаяние), -- вместо таких переживаний появляются болезни.

Распространенные бытовые мнения о том, что если человек злится, у него заболит печень, если много на себе тащит -- появится горб, в корне неверны.

Всё обстоит как раз наоборот.

Если человек СПОСОБЕН позволить своим чувствам проявиться, а не подавляет их, он реже болеет.

Чувствовать гнев, ненависть и т д вовсе не значит обрушиваться на кого-то с гневом и ненавистью, а наоборот.

Именно непрочувствованное проигрывается в действиях.

Подробнее об этом написал Д. Винникотт в далеком 1947 г. Если мы не отслеживаем свои чувства или подавляем их, мы обязательно их проигрываем.

При этом еще и соматизируем.

Хорошо известно, что П. Марти. Б. Гольс, Р. Руссийон придают особое значение первым двум годам жизни.

От того, как они пройдут, зависит судьба человека и тяжесть соматизаций.

Сердцевину п.с. размышлений составляют ранние травмы и те из них, которые описаны Ш. Ференци в его знаменитой работе о смешении языков.

Однажды к Мишелю де М’Юзану пришла пациентка и сказала: “я лишь часть себя”. Такие заявления, такая презентация пациента может вызвать и у аналитика “смешение языков”, то есть неспособность распознать ожидания пациента.

В таких случаях речь идет меньше о тревоге, утверждает Мишель де М’Юзан и больше об отчаянии, беспомощности.

И Ференци в указанной статье обращает внимание на это, -- на то, что аналитики сталкиваются с особенным запросом, и, что особенно судьбоносно для пациента, аналитик относит запрос к регистру влечений (и иногда они правы), к первертному регистру, тогда как, чаще всего, все разворачивается в другом месте.

Из-за отсутствия лучшего названия, Мишель де М’Юзан предлагает назвать его регистром существования, бытия.

Нераспознанная аналитиком ситуация приводит к серьезным техническим ошибкам и помимо всего прочего может послужить причиной тяжелых последствий, стать пусковым моментом для развития тяжелых соматизаций, как во время анализа, так и после него.

«Мы живем в объектом мире. Отшельники в пещере быстро начинают галлюцинировать людей, ввиду сенсорной депривации. Настолько нуждаемся, что если их нет, они создаются психически. Мы можем жить лишь в отношениях с объектами».

— Лариса Ивановна Фусу

О РАЗЛУКАХ, ПРОВОДАХ, ОЖИДАНИЯХ И ВСТРЕЧАХ. Ч. 1.

Рене Руссийон говорил как у людей формируются саморепрезентации (самопредставления о себе).

А я вспомнил, что мы также идентифицируемся со своими первичными объектами (от поддерживающих и организующих нас идентификаций (с достаточно хорошими объектами) до «вынужденных и деструктивных» (с плохими первичными объектами, вплоть до предложенной Анной Фройд идентификации с агрессором).

Ранние разрывы в отношениях с первичными объектами в младенчестве, а затем и в детстве, особенно резкие, без предварительной подготовки ребенка, без объяснений причин (на понятном ребенку языке), без указания сроков («расставание-маленькая смерть»), приводит к тому, что в зрелом возрасте мы так или иначе повторяем эти истории расставаний, но, как правило, в «перевёрнутом состоянии»: раньше расставались с нами и бросали нас, а теперь мы проделываем тоже самое с другими, но уже в «активной» форме: в бесконечном потоке повторений бросаем свои первичные объекты, «найденные» в других…

«Наша наука — не иллюзия. Иллюзией было бы полагать, что то, чего наука не в силах нам дать, можно обрести где-либо ещё».

— З. Фройд, 1927 г.

Для истолкования сути сновидений, пишет Фройд, необходимо «комбинировать две техники: мы опираемся на ассоциации сновидца и дополняем недостающее за счет знаний символов, накопленных интерпретатором». Иными словами, интерпретируя сон, важно опираться на свободные ассоциации сновидца, учитывая одновременно универсальную символику.

Как уже упоминалось ранее, сон — это продукт сновидца и всякие интерпретации, которые не исходят из ассоциаций автора сновидения, являются не более чем фантазиями самого интерпретатора.

Наша задача состоит не в том, чтобы предоставлять пациентам «ключи» от скрытого смысла сновидения, а способствовать обнаружению разгадки в их собственном психическом.

СНОВИДЕНИЯ — ХРАНИТЕЛИ СНА

В своей краеугольной работе «Толкование сновидений» 1899 г. Фройд делает важнейшее утверждение о функции сна. Он заявляет, что «мы должны считать сновидения хранителем сна». Это заявление, как и впрочем ряд других заявлений венского мэтра, противоречили общепринятым взглядам того времени. Но спустя более 100 лет после выдвинутой Фройдом гипотезы, нейробиологи ее доказали.

Нейробиолог и психоаналитик Марк Солмс, у которого мне посчастливилось учиться, посвятил этому вопросу ряд исследований. Согласно теории Марка Солмса (которая развивает классическую идею Зигмунда Фройда), сновидения защищают сон, работая как «предохранитель» против внутренних раздражителей.

Когда мы засыпаем, наш мозг отключается от внешнего мира, но наши биологические потребности, желания и влечения никуда не исчезают. Сновидения помогают удерживать человека в состоянии сна следующим образом:

1) Разрядка дофаминовой «системы поиска»

За генерацию сновидений отвечает мезокортикально-мезолимбическая дофаминовая система. Это зона мозга, которая отвечает за наши желания, мотивацию, поиск удовольствий и возбуждение. Если эта система активируется ночью, человек должен проснуться, чтобы удовлетворить эту потребность в реальном мире. Мозг перенаправляет этот дофаминовый импульс обратно на зрительную и слуховую кору. Вместо реальных действий запускается галлюцинаторное «исполнение желания» в реальности сновидения.

В качестве примера приведу слова Фройда: «многим лицам при жажде ночью снится, будто они пьют; здесь сновидение стремится устранить раздражение и продлить сон. У других бывают часто такие «удобные» сновидения перед пробуждением, когда приближается время вставать; им тогда снится, что они уже встали, находятся около умывальника или уже в училище, конторе и прочее, где они должны быть в определенное время. В ночь перед поездкой куда-либо нередко снится, будто мы уже приехали к месту назначения».

2) Моторный паралич как гарантия безопасности

Чтобы спящий человек не начал физически воплощать то, что ему снится (что привело бы к пробуждению или травме), во время фазы быстрого сна (REM) тело полностью парализуется. Внутренний импульс разыгрывается только в образах сновидения.

Марк Солмс предположил, что если сновидения действительно защищают сон, то люди, которые потеряли способность видеть сны, должны спать гораздо хуже, ведь у них нет этого защитного механизма.

Исследуя пациентов с повреждениями переднего мозга (у которых полностью исчезли сны — состояние анонейрии), ученые заметили, что их ночной отдых стал фрагментированным. Без способности трансформировать внутренние всплески активности в безопасные сюжеты сновидений, их мозг при малейшем возбуждении приводил их в состояние бодрствования.

Описывая уже не первую гипотезу Фройда, доказанную нейробиологией, я придерживаюсь призыва Р. Руссийона к современным специалистам в области психоанализа о необходимости быть осведомленными с исследованиями нейронаук.

ТЕЗИСЫ О СНОВИДЕНИЯХ ПО ФРОЙДУ (ЧАСТЬ 2)

«Как раз в неясной части сна часто можно обнаружить самую непосредственную связь с наиболее существенной скрытой мыслью сновидения. […] Сновидение должно быть неясным для того, чтобы не выдать запретных скрытых мыслей.

«Скрытые мысли, обнаруживаемые путем анализа, являются нам не в рациональных словесных формах, которыми наше мышление обыкновенно пользуется, а скорее выражаются символически, посредством сравнений и метафор, как в образном поэтическом языке»

«Каждое сновидение без исключения связано с каким-либо впечатлением последнего дня перед сновидением». Даже незначительные, на первый взгляд, впечатления могут оказаться, при детальном рассмотрении, связаны с более важными, неочевидными на первый взгляд переживаниями.

«Сновидения — замаскированные исполнения вытесненных желании. […] С точки зрения исполнения желаний сновидения бывают трех родов. Во-первых, сновидения, представляющие не вытесненное желание в незамаскированном виде: таковы сновидения инфантильного типа, реже встречающиеся у взрослых. Во-вторых, сновидения, выражающие вытесненные желания в замаскированном виде: таково, пожалуй, огромное большинство всех наших сновидений, для понимания которых необходим анализ. В-третьих, сновидения, выражающие вытесненные желания, но без или с недостаточной маскировкой их. Эти сновидения постоянно сопровождаются страхом, прерывающим сон; страх выступает здесь вместо искажения сновидения. Можно без особых затруднений доказать, что представление, вызывающее теперь у нас во сне страх, было когда-то нашим желанием, а затем было вытеснено».

Картина «Пейизаж в синем», Марк Шагал, 1949 г.

ТЕЗИСЫ О СНОВИДЕНИЯХ ПО ФРОЙДУ (ЧАСТЬ 1)

Сновидение является творением сновидца, а не предзнаменованием или же посланием внешних сил.

Чтобы понять сновидение, необходимо «разложить сновидение на элементы и отыскивать примыкающие к каждому из них мысли» путем свободных ассоциаций.

«Мысли, приходящие в голову [сновидцу] по поводу сновидения, восстанавливают те связи, которые в самом сновидении не видны».

«Принимая во внимание отношение скрытого содержания сновидения к явному, можно разделить сновидения на три категории:

а) сновидения вполне осмысленные, понятные. […] Таких сновидений много; они по большей части кратки и в общем кажутся нам не заслуживающими особого внимания, так как в них отсутствует все то, что могло бы пробудить наше удивление и показаться нам странным. (Такие сновидения чаще всего свойственны детям и «являются простыми и незамаскированными исполнениями желаний»)

б) сновидения, которые, будучи связными и ясными по смыслу, все-таки кажутся нам странными, потому что мы не можем связать их смысл с нашей душевной жизнью. […] когда нам, например, снится, будто какой-то близкий родственник умер от чумы, между тем как у нас нет никаких оснований предполагать это; мы тогда спрашиваем себя с удивлением, откуда пришла нам в голову такая идея?

в) сновидения, лишенные смысла и непонятные, т.е. представляющиеся нам бессвязными, спутанными и бессмысленными». (Такие сновидения содержат в себе всю суть наших внутренних конфликтов)

«Необходимо при толковании сновидений придерживаться следующего правила: если при анализе можно какую-нибудь неопределенность разрешить каким-либо «или – или», то при толковании нужно заменить эту альтернативу посредством «и», сделав каждый элемент ее исходным пунктом для независимого ряда вновь всплывающих мыслей».

«Работа сновидения так ловко пользуется двойным смыслом слов».

«Работа сновидения как бы говорит: все эти явления имеют какой-то общий X. Разложение этих композиций путем анализа часто ведет кратчайшим путем к истолкованию сновидения».

«Особенно охотно работа сновидения соединяет в одной комбинации два противоречащих друг другу представления».

«Ассоциативные нити не идут просто от скрытых мыслей к содержанию сновидения, а многократно скрещиваются и переплетаются».

Картина «Сон евнуха» французского художника Жана-Жюля Антуана Леконта дю Нуи

ФРОЙД И СОВРЕМЕННАЯ НЕЙРОБИОЛОГИЯ

Формулируя свою первую невротику, З. Фройд полагал, что появление всякого невроза связано с реально пережитым опытом соблазнения раннего детства, до наступления полового созревания. Спустя четыре года он пересмотрел свою невротику и пришел к выводу, что реальные акты соблазнения ребенка взрослым происходят не так часто [не отрицая, тем не менее, что такие случаи бывают и глубоко патогенны]. Он заявил, что решающую роль в формировании невроза играет именно фантазия о соблазнении, ведь «сексуальная фантазия всегда разыгрывается вокруг родителей». Он обнаружил, что у детей, как и у взрослых, появляется возбуждение, а также возникают мысли сексуального содержания. Безусловно, в этом контексте понятие сексуальности обладает очень широким смыслом. Она проявляется с первых чувственных ощущений младенца, таких как сосание материнской груди и формируется постепенно до момента наступления генитальной зрелости.

Я бы хотела обратить Ваше внимание на то, что, вводя вторую невротику, Фройд выдвигает гениальную (на мой взгляд) гипотезу о том, что трудно отличить реальность от фантазии. «В бессознательном не существует «показателя реальности», и, значит, невозможно отличить друг от друга реальный факт и аффективно насыщенный вымысел». Чем же гениальна эта гипотеза?

Спустя чуть более 100 лет нейробиологи находят подтверждения выдвинутой Фройдом гипотезе.

В 2000 году исследователи из Массачусетского технологического института (MIT) под руководством Нэнси Кэнвишер опубликовали в Journal of Cognitive Neuroscience результаты интереснейшего эксперимента с использованием фМРТ (функциональной томографии). Добровольцев просили смотреть на лица людей или пейзажи, а затем — просто закрыть глаза и их представить. Томография показала, что при реальном взгляде на лицо и при его воображении мозг задействован одинаковым образом — активируется веретенообразная извилина.

В апреле 2026 года в журнале Science вышло исследование Медицинского центра Седарс-Синай. Ученые смогли замерить активность одиночных нейронов. Выяснилось, что при воображении предмета вспыхивают абсолютно те же самые клетки мозга, которые реагировали на его реальное появление.

Пожалуй, для всех нас, кто любит психоанализ, в этом есть нечто глубоко обнадеживающее.

Картина Сальвадора Дали «Галлюциногенный тореадор»

СИМВОЛ ВОЛКА

Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю.
Придет серенький волчок,
И укусит за бочок.

Образ волка широко распространен в культуре многих народов. Это многогранный и амбивалентный символ, объединяющий понятия жестокости, свирепости и коварства, но также и преданности, семьи.

Волк — непокорное [человеку] животное, располагающееся в экосистеме в ряду высших хищников. Негативное отношение к волкам в культуре сформировалось во многом из-за опасности, которую он представляет для человека и его скота.

В психоаналитическом смысле, образ волка отсылает к оральности. Говоря о крайней степени голода, мы используем выражение: «быть голодным как волк», подразумевая, что аппетит настолько велик, что человек готов съесть что угодно. Сравнение связано с поведением волков в природе. Хищники подолгу обходятся без добычи из-за трудности охоты, а во время еды способны за один раз поглотить много пищи, или же довольствоваться не самой благородной добычей в виде падали или грызунов. Это отсылает нас к вопросу о преодолении границ приемлемого ради удовлетворения желания.

В сказке о Красной шапочке волк является символом опасности, соблазнов на пути взросления девочки. Популяризатор народной сказки Шарль Перро рассматривал волка скорее аллегорически. В некоторых изданиях сохранена мораль сказки, написанная самим автором:

«Детишкам маленьким не без причин
(А уж особенно девицам,
красавицам и баловницам),
В пути встречая всяческих мужчин,
Нельзя речей коварных слушать,
Иначе волк их может скушать.
Сказал я: волк! Волков не счесть,
Но между ними есть иные
Плуты, настолько продувные,
Что, сладко источая лесть,
Девичью охраняют честь,
Сопутствуют до дома их прогулкам,
Проводят их бай-бай по темным закоулкам…
Но волк, увы, чем кажется скромней,
Тем он всегда лукавей и страшней!»

В сказке о Трех поросятах волк выступает в роли карателя за слепое подчинение принципу удовольствия. Ленивые и легкомысленные поросята были наказаны за то, что поддались соблазну и игре, построив хижины на скорую руку. В оригинале сказки поросят не пощадили [в отличии от более популярных версий, где они спрятались в хижине брата] — они были съедены волком.

Как я уже писала ранее, волк является амбивалентным символом. В своем женском обличии, волк, а именно, волчица защищает и вскармливает.

Так, приходит на ум Капитолийская волчица, вскормившая своим молоком основателей Рима — Ромула и Рема, выброшенных ранее царем Амулием в реку Тибр. Или же волчица из Книги джунглей (ее имя Ракша переводится с хинди как «защита»), которая защитила человеческого ребенка от тигра и вырастила его вместе со своими волчатами.

В религии Древнего Египта богом войны и проводником душ умерших в загробный мир был бог с головой волка Упуаут.

Вот такой многогранный, амбивалентный и интересный символ волка.

Картина неизвестного автора

#символы #волк

О СИМВОЛАХ

Символ — это образ, значение которого выходит за пределы непосредственно изображенного предмета, указывая на глубокий, многозначный смысл, порой не тождественный самому символу.

Психоаналитиков всегда особенно интересовали символы и мифы — возможно, потому, что в них индивидуальное человеческое переживание обретает универсальную форму.

Символы также являются языком бессознательного. Во сне, например, вытесненные желания и чувства обретают символическое выражение и непонятны самому сновидцу поначалу. Только попытки расшифровать символическое содержание сна приводят к его пониманию. Ключ к истолкованию смысла сновидения заключается, безусловно, в ассоциациях самого пациента, но также и в знании универсальных символов.

Повседневная жизнь также изобилует символами, аллегориями и метафорами. Например, кольцо становится символом союза, чёрный цвет — траура, цветы — знаком любви или благодарности, и этот список можно продолжать до бесконечности, потому как человечество наделает самые обыденные вещи символическим значением. И делает это на протяжении тысячелетий.

Понимание символов открывает путь к познанию себя и окружающего мира. Поэтому отныне, каждый вторник будет посвящен размышлениям об универсальных символах и их значении.

#символы

О ЛЮБВИ С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА

Мы выбираем объект любви неслучайно. Мы выбираем только тех, кто уже существует в нашем бессознательном. Так завещал венский мэтр.

Любовь — это не столько знакомство с совершенно незнакомым другим, сколько встреча с некогда знакомым, но давно позабытым объектом. Тембр голоса, запах кожи, то, как ощущается присутствие и, особенно, отсутствие другого напоминают — возможно, бессознательно — уже знакомый объект любви, затерявшийся в чертогах памяти.

Особенно ярко это обнаруживает себя в любви с первого взгляда — coup de foudre, «ударе молнии», как элегантно выражаются французы. Такая любовь — внезапная, страстная, почти безумная — почти всегда отсылает нас к первичному объекту.

Все мы когда-то безнадежно любили своих первичных объектов… И все мы, в той или иной степени, ищем в толпе отголоски той самой, первой любви.

Любить – значит не только найти объект и инвестировать его. Хотя это суть любви

А любить — это способность впустить другого в самые ранние телесно-эффективные слои собственного существования, позволить ему стать частью собственной нарциссической и символической организации, выдерживать его отдельность, не превращая любовь в захват, переживать и выдерживать его отсутствие, не разрушая внутренний объект, и – если объект утрачен – изменить форму инвестиций так, чтобы память о нём не сделала невозможной всё будущую любовную жизнь

О НЕСПОСОБНОСТИ ЛЮБИТЬ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

Оскар Уайльд в «Портрете Дориана Грея» писал: «Ты любишь всех, а любить всех — значит не любить никого. Тебе все одинаково безразличны». Так ли это на самом деле?

Возможно, любовь «ко всем» порой скрывает психическую невозможность любить одного — точнее, невозможность вынести ту степень зависимости, которую предполагает любовь к одному человеку.

Ведь любить одного-единственного — значит не только переживать всё прекрасное, что приносит с собой любовь, но и неизбежно сталкиваться с фрустрацией: с другим, которым невозможно обладать, и с собственной обнажённостью — я бы даже сказала, наготой. Не столько физической, сколько психической.

В достаточно близких и эксклюзивных отношениях с другим мы неизбежно многое узнаем о самих себе. Причём далеко не всегда то, что хотелось бы узнать.

О себе можно фантазировать сколько угодно: о собственном характере, достоинствах и слабостях, великодушии, способности любить. Однако некоторые представления о себе разбиваются вдребезги именно тогда, когда мы встречаем себя во взгляде другого.

Поэтому любовь представляет собой серьёзное испытание для нарциссизма. Она может его питать: быть любимым — значит чувствовать себя выбранным, желанным, ценным. Но в тот же самый момент любовь делает нас зависимыми от объекта, а следовательно — уязвимыми перед ним. Тот, кто способен своей любовью подтверждать нашу ценность, своим отказом, равнодушием или предпочтением другого способен нанести глубокую нарциссическую рану.

Не случайно Фройд писал, что мы никогда не оказываемся столь беззащитными, как тогда, когда любим, и столь несчастными, как тогда, когда теряем любимого человека или его любовь.

Возможно, те, кто любят многих, бессознательно знают нечто важное: любовь одного-единственного может оказаться для них фатальной.

Иногда это единственный способ защититься от обрушения. Ни один объект не должен быть наделен достаточной властью, чтобы его потеря оказалась психически разрушительной.

Живое стремится выжить. И человеческая психика — не исключение. Пути эти неисповедимы. Но это только на первый взгляд.