Porto finale

Осеннее Переделкино вам.

Уехать бы сюда на месяцок и, не выходя из запоя, написать роман о передовиках производства "Рабочая совесть". В трёх частях.

"Мне хотелось бы, наконец, сообщить потаённое и столь важное для меня.
Я не знаю писателя лучше, чем Гайто Газданов.
Смогу ли я это объяснить или доказать? Нет, никогда".
❤️

Это слова Захара — составившего этот сборник, отобравшего в него тексты из собрания Гайто (по автобиографическому — и, в данном случае, идеально подходящему принципу), и написавшему великолепное предисловие к сборнику, текст которого мне хочется расцеловать отдельно: так точно и так правильно там сказано о нашем любимом писателе.

...о нашем любимом, да.
Потому что я тоже — независимо от Захара и до него — я тоже, чёрт возьми, "не знаю писателя лучше, чем Гайто Газданов".
И я тоже — не смогу это объяснить.

Любые имена — от Толстого с Достоевским до Трифонова и Шукшина (да, даже Трифонова и Шукшина!..) — ну, допустим. Ну, да, безусловно...
Но потом — Газданов...
И всё. Всё, porto finale. Where all sailors gone.

(Сравнимы с Газдановым — из "классиков" — в моей картине мира, не претендующей на правильную, — разве что Чехов с Буниным; но они, при всём их таланте и моей любви к ним, не умели меня так вскрывать.)

(И дело вовсе не в биографии — да, я весь этот эмигрантский "Париж" люблю, от Марка Алданова и Яновского до Жан-Мишель Генассии, — но нет, тут всё глубже, не в биографиях и судьбах дело...)

И вот Газданов пишет так, что у меня грудина — как на операции у Рошаля: всё разрезано напрочь, раскрыто, и вот оно, сердце, трепыхается и бьётся, и вот по нему ещё проводят скальпелем...
От этого так больно — но и так сладко, и так горячо... Проводите, проводите ещё! мне не жалко моего сердца!..

(Чехов и Бунин всё ещё в тройке самых любимых; но даже и они не умеют сделать так больно — и так жизненно необходимо.)
...А Гайто — это нутряное, неизбежное. Я, может, и сам не хочу — а он достаёт, меня не спрашивая.

Потом я ещё не раз озвучивал ту же мысль проституткам Одессы (ну и проституткам в других городах — тоже), проводил этот "ликбез" (разумеется, никто из них не был в курсе про Газданова; я — рассказывал).
Вот, например, на рассвете, в 3-4 утра, куря на балконе с узорчатыми перилами...
(...А потом, проходя по соседней улице в 6 утра меж таких же балконов, киваешь дородным бабушкам, поливающим цветы: "Доброго утра!" - "Доброго утра!" Ну, это же Одесса. ❤️)
Да, кажется, озвучивал её даже и деревенского вида простоватому дяде Ване, который в ночи готовил мне кофе из багажника своего козелка (была такая мода) на Дерибасовской, и тёте Розе (не вру про имя! так и было), которая там же, фланируя по улице, торговала цветами с рук (и я покупал), и с которыми мы вели долгие наши ночные разговоры...

Того правильного табака, чтобы так его назвать, я так и не сделал, не привёл Господь.
(За меня это сделала брянская фабрика Погар — среди их прочих многочисленных линеек папирос есть те ("Богатырские", коричневые, те, что с сигарным/трубочным табаком), что я как раз и имел в виду: именно такие, безжалостно крепкие, безудержно вкусные и ароматные, НАСТОЯЩИЕ, — я и назвал бы "Гайто".

...выпуск папирос и табака я так и не наладил — но зато сделал кое-что другое.

Картинка стоит перед глазами.
Июль 2013-го, Одесса.
Полумрак комнаты, я сижу на торце кровати, по торсу, в одном полотенце вокруг бёдер после душа, и задумчиво курю.
(крепкие немецкие сигариллы Villiger; тогда их ещё продавали в России; помню, потом обсуждали с дядей Сашей Иличевским (❤️) в фейсбуке — что, мол, пришлось перейти на Moods, те же немецкие сигариллы, только хуже; и я искал ещё несколько лет Villiger в Европе; а до момента, когда я нашёл правильный табак, наши отношения с дядей Сашей не дожили.)

И вот я задумчиво курю тогда в ночи — а она меня обнимает ласково сзади за плечи: дескать, что не так?
Бесстыдно обнажённая — полностью, уже и без белья вовсе. Загорелая красиво, тростиночка с идеальным телом (узкая талия, длинные ноги, безумно красивое лицо, жгуче чёрные волосы, чёрные брови и ресницы, жгучие огромные и распахнутые глаза, вырезы от загара там где надо), прижимается бёдрами, и гладит своей маленькой и нежной грудью мне по спине и плечам...
Всё так. Всё так, девочка.
Просто я хочу покурить — перед.

— Знаешь... — говорю, правильно хриплым (откуда взялся в те времена!) голосом. — Знаешь, если бы я выпускал свою марку папирос, крепкого вкусного дымчатого табака, — я бы назвал эти папиросы "Гайто". В честь Газданова.

Тут нужно сказать (очень коротко, увы; я бы хотел — подробно, особенно — о любимых фильмах; но нет ни сил, ни времени, увы), так вот, нужно сказать, что мне Звягинцев — очень дорог, и я его очень люблю.
(а иноагент там он, или нет, или кто, — мне как-то похер; это — не про искусство.)

Мне важнее, что его "Изгнание" и "Возвращение" — я пересматривал много, много раз.
И находил в этом его кино много важного для себя, много образов и смыслов и мыслей на подумать.
Не говоря уж (вот это едва ли не главное для меня в Звягинцеве; ну, процентов 50 от всего его в целом) об идеальной картинке — отлично выстроенном кадре, безупречно точном кадре, невероятной и невозможной красоте и гармонии, оргазме для глаз, — которые у Звягинцева по умолчанию, даже в проходной и очень простой "Елене", и проч.
Делать кино так КРАСИВО, и так гармонично, и так уместно и очень точно во всех деталях, как делал он, — ну, вы попробуйте. (Нет, далеко не он один так умеет; но и — далеко не многие.)

И да, пресловутый "Левиафан", за который традиционно его пинают, проходя мимо, политически заряженные комментаторы (многие из них (не все, но таки многие) и не смотрели сам фильм) — даже и он мне дорог.
И по личной истории (но это отдельно).
И по всё тем же безупречным — в своей красоте и в точности к деталям — кадрам (даже и здесь, и в "Елене" — тоже, уж не говоря о его лучших фильмах).
И да, вот тот "идеологический" посыл, который там есть — и за который его вечно ругают эти горе-пропагандисты — он, конечно, слишком топорный и лубочный, не изящно сделанный, не по уровню Звягинцева как художника (здесь как раз видно влияние продюсера Роднянского, без дураков иноагента и пидараса), — но что, в этом посыле разве нет части правды?
Конечно, есть.
Те, кто отрицает это, те, у кого "всё хорошо, прекрасная маркиза"... Ну, моя правда — не с вами, и правда Пригожина и Вагнеров, и правда нацболов, и правда великого Юрия Ускова (см. его дело, где чистый беспредел чиновников, вопреки стране и Отечеству), и правда всех тех, кому нужна великая страна, а не великие отчёты, — она тоже не с вами. С вами — только прекрасная маркиза и Тимур Иванов со товарищи.
...но даже и в "Левиафане" — политика не главное: там можно много других сюжетов и смыслов найти.

А кроме того, есть "Изгнание" и "Возвращение".

В общем, Звягинцев, без дураков, — прекрасный режиссёр и тонкий, чуткий, талантливый художник.
Увы, испорченный в какой-то момент гнилым окружением и общей конъюнктурой, не сумевший им противостоять. Не избежавший соблазна или слабый... Но это не отменяет всего остального.

Как всё вышесказанное мной и не отменяет великолепной реплики Петровского в репосте выше — которая, по сути, и не о Звягинцеве вовсе, а о Балабанове скорее, и шире: если совсем широко — то о художнике и мире, если у'же — то об ошибочной категории оценок, о блядстве раздвинутых ног между маркетингово надутыми, как лягушка, институциями, — и о настоящем искусстве, о честности перед собой и перед Богом.

Серия «диалоги с Д.Ольшанским" продолжаются. В посте в платном канале он со своей фирменной меланхолией замечает: мол, иноагент Звягинцев, бездарь и эпигон, добрался до высот, до который должен был добраться другой, истинно русский режиссер. Балабанов.

А я как раз хотел и сам про Звягинцева написать. Потому что, кроме иноагентства, он ещё и номинирован на Оскара от Франции. И шансы получить золотого болвана у него ненулевые. И вот Ольшанский сокрушается: ведь Балабанов заслужил всё то, что в итоге получили бездари Звягинцев и Хржановский.

И я бы согласился с ним когда-то. Но сейчас не соглашусь. Потому что мир справедлив, художник получает то признание, что заслужил. Более того — ровно то, которое ему нужно.

Представим себе: Балабанов жив, СВО не было, он получает Оскара. И что? Да ничего. Вряд ли он стал бы как-то соизмерять свое дальнейшее творчество со этим новым статусом. А если стал бы, если б старался угодить западному зрителю — то это только навредило бы ему как художнику. И слава Богу, что уберёг его от этого соблазна. Снимал бы фильмы за границей? Он, вообще-то, один уже снял в Америке. И сказал всё, что хотел сказать.

Может быть, ему бы дали безумные миллиарды, которые в итоге получил Хржановский, под видом съемок фильма про секретный институт устроивший у нас в России свой собственный остров Эпштейна? Ну получил бы — и? Кино Балабанова не строится вокруг огромных бюджетов. Оно сделано теми средствами, какими сделано, и других ему не нужно.

Балабанов был и остался нашим. Киноакадемия, раздающая болванов, его не заполучила. Она заполучила Звягинцева с Хржановским — и ради Бога, забирайте, на хрен оно нам?

Это мог бы быть пост о том, что пора бы уже перестать оглядываться и соизмеряться с тем самым "признанием Запада". Быть номинированным на "Оскара" и не приехать, получить "Нобелевку" и не забрать — вот шик, до которого хотелось бы дорасти. Как барабанщик "Кино" Густав Гурьянов, который, получив в подарок банку Campbell soup от Энди Уорхолла, просто открыл её и съел содержимое.

Но пост не о том. Он о том, что всё что происходит, происходит правильно. И единственно возможным образом. И нет никаких альтернативных веток, а всё замысел Божий.

а Тавриды больше нет — и больше никогда не будет.
И того, что там завязалось узелками, — тоже не будет.
Всё сожжено.

Писал этот текст в последний день последней своей Тавриды. И ведь сдержал слово, что больше не поеду. Не поеду, никогда.

***

Дорога домой, как подтверждение: ты всего лишь кто-то там (менеджер, учитель, полицейский, журналист, хороший человек), но точно не писатель. Гонит крымский ветер, трасса блестит, торопится дождь - дощщь: ну, что-то вроде. Разреветься бы, да нельзя. Не положено.

Память - твоё подтверждение. Ты - хороший человек. Я запомнил и тут же забыл. Ничего не помню. Ничего - больше, чем что-то. А я всё равно скажу: никаких писателей не существует. Только море и крымские ночи, и, может быть, время все-таки есть.

Ты едешь домой. Ты помнишь, что нужно вернуться. Там сколько-то людей, там сколько-то дорог. Ты снисходителен к мирным жителям и требователен к остальным. Можно всё простить хорошему человеку: менеджеру, учителю, журналисту. Но нельзя простить ничего - тем, с кем был (хоть их не существует).

Не бывает никаких писателей. И нечего их прощать.

Завтра, когда я прилечу домой и зайду в родную Пятерочку за сыром косичкой и какой-нибудь балтикой, когда всё пройдёт и начнется другое (всë), обязательно дрогнет район, обязательно крикнут "вернулся". Я возьму и скажу в ответ: "да пошли вы, ребята, нахрен". Не обидятся, не поймут.

Никто никуда не уйдет.

Но всё-таки слышишь (слышишь?), что "следующим летом ты вряд ли приедешь в Крым". Не вряд ли. Не приеду. Закрываю страницу: хватит, пора. Капитан даёт команду "прямó", сержант наклоняет корпус, делает (первый) шаг. Взрывается марш победы, и всё горит, и ты горишь, и больше не сгораешь.

Я хочу вас всех обнять и сказать спасибо, но так устал, что, господи, боже мой: столько всего впереди, столько текстов и столько любви.

Но не нужно, ребята.

Каждый должен возвращаться домой.

21 авг 2020 г.

Приехал как-то в Теберду, в ведомственный полицейский санаторий, чтобы подлечить нервишки и посмотреть на всякую природу.

Заселили меня в двухместный номер с гаишником из Омска по имени Михаил, а по званию майор. Я вообще-то планировал один жить, и гаишников — не очень, но всё равно пришлось с уважением. Майор как-никак, без пяти минут пенсионер.

Купил я, значит, карачаевской чачи в первый же вечер и предложил майору выпить. Майор посмотрел на меня, как на дурака, и объяснил, что он не чачу приехал пить, а фиточай, и вообще у него массажные процедуры утром, и какая-то там физиотерапия.

Расстроился я немного, но простил товарища майора и отправился на поиски, так сказать, собутыльников. Милиционеры-то вообще любители, сами знаете, а тут не пойми что с ними случилось. Один отказал, второй. Третий вообще накануне закодировался.

Послал я их, в общем, далеко и надолго, но мысленно, потому что вслух старших по званию не очень-то можно, а был я тогда хоть и старшим, да всё равно лейтенантом.

Санаторий наш в ущелье каком-то располагался, делать нечего, взял я и спустился с небес на грешную землю, и пока спускался, по глоточку, по второму выпивал, а потом понял, что больше пить не очень-то нужно, потому что Теберда уже не Тебердой стала, и я, полицейский, никаким не полицейским. Короче, я чётко и категорично осознал, что не смогу подняться обратно, и ночевать мне ночь придется не в номере с гаишником, а не пойми где.

Пошёл я куда глаза глядят, а глаза в разные стороны смотрят, и ноги враскоряк. Оказался в каком-то баре, где продавали хычины и шашлык из баранины. Мне кивнули, я кивнул, и вот уже сидел, как почётный гость, в окружении мяса и хлеба, и разного соуса, и зелени, и чего-то ещё. Сразу поняли, что я не местный, потому что в Теберде все друг друга знают, а у меня, так сказать, врождённое желание присутствует, чтобы меня тоже везде и всюду знали и узнавали, и руку жали при встрече, и говорили всякие хорошие слова.

Разговорились мы с местным одним черкесом, он мне про лошадей каких-то, а я про литературу, он про пятничный рынок, который раз в неделю приезжает, а я про уголовные дела. Нашли мы, короче, общий язык, и чачу тоже нашли. Я пить не хотел, но черкес мне сказал, что угощает, а им отказывать в угощениях нельзя. Ну, так и сидели, и разговаривали, а потом черкес ушёл, и я остался один, и вдруг понял нетрезвым своим окончательно умом, что всё-таки нужно мне возвращаться в санаторий, потому что санаторий — ведомственный, и там пропускной режим, потому что я не просто какой-нибудь человек, а милиционер, и тут сам Бог велел, и я пошёл обратно.

Не помню, каким образом , но всё-таки добрался и завалился в номер, и разложил постель. Майор из Омска так храпел, как могут храпеть только настоящие гаишники. Хотел убить в нём тигра, но пожалел, потому что у него фиточай и процедуры, и здоровье не ахти.

Я добрым тогда был, порядочным. Только учился ещё пить в одиночку.

2022

С ПРАЗДНИЧКОМ! — приветствие. Подходит для любого дня календаря без исключения. Ответ обязателен.

Если на Рыбацкой все что-то говорят и говорят (так обычно и бывает), а вы ничего не понимаете и не можете поддержать разговор — у нас есть решение!

Подготовили глоссарий с особыми словами и выражениями, значения которых знать совершенно необходимо.

Ещё немного — и будете как местные. А пока ждём выхода книги Сергея Кубрина вместе с вами!

🌟Что?

🌟Почему и как?