В связи с дискуссиями о применении нейросетей в искусстве нередко упоминается тезис о смерти автора. Часто он звучит с узнаваемым восторгом и облегчением, который вызывает десубъективация, дескать, да, чатжопы натренированы на чьих-то произведениях и генерируют контент на их основе, но за какие такие авторские правы вы там топите, идиоты, АВТОР ЖЕ УМЕР, ха-ха.

Тут налицо довольно специфическое понимание концепции смерти автора, поскольку Барт делал акцент на «рождении читателя», на открытость интерпретации при невозможности реконструировать подлинное намерение автора, а раз его невозможно реконструировать, то его можно вынести за скобки (Фуко же объясняет, на каких условиях и почему, напротив, автора следует обратно в скобки внести). Поклонники чатжоп в свою очередь прежде всего делают акцент на тот факт, что авторство всегда есть воровство. Автор всегда что-то цитирует, собственно, факт инициатической кражи (и ее тщательное и осознанное сокрытие) отличает нормальное искусство от ар-брюта, ну и вообще автор — нововременное романтическое изобретение, не (очень) релевантное, например, для народного искусства.

Это справедливо, конечно, но замалчивает еще один элемент, который гибнет, когда актор передоверяет творчество ЛЛМ.

Произведения, созданные уже в тени концепции смерти автора, но старыми, негенеративными методами, сохраняют то, что я бы назвал внутренним авторством. Этот элемент, релевантный в том числе и для традиционного и народного искусства, связан с самым болезненным аспектом так называемого творчества. Это те самые творческие муки (которые, например, испытываю я, когда зачем-то пишу этот текст). Они вызваны необходимостью выбирать, фильтровать, упорядочивать, темперировать, говоря грубо — заниматься черновой работой оформления, которая переживается буквально как физический труд. Реклама чатжопных инструментов, например, Suno четко бьет в некомфортность этого аспекта: типа, хватит терять время на рутину, сосредоточься на том, что приносит удовольствие. Вопрос лишь в том, возможно ли свести процесс к чистому удовольствию, или сама идея удовольствия обусловлена динамикой и ее перепадами, т.е. наличием неудовольствия.

Тут легко свалиться в нравоучительный трюизм, однако я не стану говорить, что именно эти муки придают произведению подлинность. Более того, я не уверен, что наличие этой скрытой работы нужно зрителям и слушателям, хотя я приятно думать, что это наличие (наверное) ощущается.

Однако в одном я уверен: именно эта вовлеченность создает внутреннее авторство, которое следует понимать как отношение осмысленности и значимости (лично для тебя как автора, но не для внешнего наблюдателя) между человеком и тем, что он делает — даже если понимать человека как связку потоков, влияний, паука с ниточками бла-бла-бла. (Я оставляю в стороне сейчас проблематику мастерства.)

Собственно, только при наличии внутреннего авторства можно брать на себя ответственность за произведение (вопреки тому, что говорит О.Пащенко) и, в конечном счете, считать его своим. Поэтому если применение чатжоп в искусстве и говорит о смерти автора, то в первую очередь о смерти авторства как внутреннего отношения, на смену которому приходит произведение как дабл-клик с его ебуче непрозрачной произвольностью и овеществленной как-бы-непосредственностью.

Зритель у таких произведений, кстати, тоже не выживает.