В субботу мы с Андерсом и Матильдой ездили в лес Фонтенбло. Тридцать миллионов лет назад на месте Фонтенбло плескалось море. Теперь на высохшем дне среди огромных валунов растут вереск, березы и сосны. Некогда королевский лес Фонтенбло — самое доступное из магических мест, известных мне здесь. Это особенно внятно на закате, когда солнце становится огромной бусиной из раскаленного муранского стекла и под перьями папоротника готовится к выезду невидимая свита госпожи Абонды. Впрочем, в любое время суток это странное место.

Мы запарковали машину на обочине лесной дороги и посмотрели карту. До урочища Пески Песьей жопы было близко. Несмотря на выходные, в лесу мы были одни — по-видимому, интересная идея ехать на пленэр в период аномальной жары, каникюль, пришла в голову не всем. В небе рябили бесноватые облачка, отчего солнце не било молотком, а густо мазало. Мы медленно пересекли безводный белый пляж и углубились в каменный лабиринт. Высматривали трассы попроще, потом ползли вверх, обжигая ладони и обливаясь потом. Матильда лежала с книгой под деревом, впитывая слабую тень. Все было немного лизергиновым. Казалось, что мелкие звуки повторяются.

Натягивая в очередной раз туфли — кажется, сейчас резина потечет по пальцам, я замер. Из-за дальних валунов завыл знакомый голос. «Я свободен — словно птица в небесах... — с каучуковым вибрато тянул голос. — Я свободен наяву, а не во сне!» Я посмотрел на Андерса и полез вверх. «Я с Володей...» Размывая грань между сном и явью, вдруг раздался Расторгуев. «Давай, брат, до конца!» В мареве над Песьей жопой шершавый комбатский бубнеж звучал бредово и комично. Тем более бредово, что, если вдуматься, это текст про бесконечную войну, передаваемую как палочка из поколение в поколение, без всякого удовольствия, особенно стремный своей задушевностью. Следуя лизергиновому паттерну, после Расторгуева снова запел Кипелов. Из-за валунов донесся смех.

За обедом я примерно описал спутникам, что за песни мы слышали — мы, хотя я бы не удивился, если бы полуденный демон пел и смеялся лишь у меня в голове. «Да, у нас, наверное, тоже такие есть песни. И люди, которые по пьяни поют Марсельезу, особенные», — произнесла Матильда. Я тоже засмеялся, кивнул и не стал ничего уточнять. И что бы я мог здесь уточнить? В конце концов за валунами я никого не видел, да и трезвым себя давно не чувствовал.