Колпинец

Последнее время часто вспоминаю, как лет пятнадцать-двадцать назад было принято говорить «я не смотрю телевизор». Эти слова обычно сопровождались плохо скрываемым чувством собственного превосходства и ставили говорящего в оппозицию старшему поколению, которое «не шарит». Смотреть телевизор, когда есть интернет, означало расписаться в собственной отсталости.

В те времена интернет действительно казался полной противоположностью телевидению. Сейчас, глядя на жалобы в духе «часами залипаю в рилсах» смешно вспоминать былой апломб. Миллениалы с зумерами выросли и заимели свой собственный телевизор со свайпом вместо пульта переключения каналов.

Подумала в этой связи: а наступит ли момент, когда привычка превращать себя в бренд и рекламный баннер для продажи мусора с маркетплейсов, станет столь же постыдной, как некогда стала привычка смотреть телевизор? И если да, что станет поворотным событием? Произойдет ли этот поворот при жизни так называемого поколения альфа или раньше?

Пока вижу только отдельные слабые шаги, пассивное сопротивление, когда люди просто отписываются, забрасывают аккаунты, мьютят, игнорируют типичных блогеров с их продажами и выстроенным кадром. Альтернативой новому телевизору – рилсам и шортсам – пока что видится только телеграм. К слову, именно здесь постепенно возникает новый повествовательный троп «как я отказался от приложений с короткими видео, снес из с телефона, спрятал и тут же окреп физически и морально». С интересом слежу за развитием сюжета

Начался учебный год, время доставать учебники и двойные листочки, делиться прочитанным за лето. На фото прочитанное за восемь месяцев с начала года. За кадром в киндле остались «Записки у изголовья» Сэй Сёнагон и Кейт Фокс «Наблюдая за англичанами». И нет, мне не стыдно, что я мало и медленно читаю. В конце концов я не книжный блогер, чтобы восторженно показывать в рилсах стопки недочитанных книг.

Наконец-то прочла Моби Дика. Неторопливое повествование отлично совпало темпом чтения - примерно за два с лишним месяца одолела зеленый том. Чистякову и Вулих еще дочитываю, тоже никуда не тороплюсь. Наиболее сильное впечатление на меня произвела дилогия Оруэлла - «Фунты лиха в Париже и Лондоне» и «Дорога на Уиган-пирс». Напишу о ней в следующих постах, поскольку обе книги актуальны и сто лет спустя. А «Пословицы и поговорки 18-20 веков» от Академии наук СССР я нашла в подъезде. У нас там есть столик, где оставляют всякие ненужные и часто хорошие вещи. Называю его «столик для потлача»

Академия это не только статус, слезы и смерть, иногда это еще и магазин приколов. Например, в издательстве калифорнийского университета анонсирован выход двух абсолютно одинаковых книг, с одинаковыми обложками от практически одинаковых авторов – одна доцент в Мэриленде, вторая в Мичигане. Выйдут книги с разницей в месяц

Продолжая тему техасской резни бензопилой за право работы в университете. Про смерть самого молодого чернокожего профессора Кембриджа (если кто пропустил, подробности здесь и здесь) Джейсона Ардея чего только не наговорили. И что политика инклюзивности вышла боком старейшему университету, и что во всем виновата жажда хайпа и Ардея нанимали как звезду, а не как ученого, и что травлю подобного масштаба невозможно представить в адрес белого профессора.

На мой взгляд, сказанное выше только затуманивает суть произошедшего. А суть в том, что будь Ардей адъюнкт профессором на птичьих правах или рядовым постдоком, никто бы и ухом не повел. Мало ли внештатников в университете? Но стоило ему занять штатную позицию, да еще и в Кембридже, да еще сопроводить назначение медийной шумихой, все тут же изменилось. Если кто не в курсе, даже в европейских университетах второго и третьего эшелона на открытую штатную позицию обычно претендует сотня-другая человек. Сотня-другая человек с ученой степенью, солидным послужным списком, публикациями, книгами, конференциями, многолетним опытом преподавания. Тот, кому в итоге достанется заветное место, помимо контракта автоматически получит пристальное внимание «коллег», кому повезло меньше. Внешне все будет вежливо и пристойно, но по факту начнется безжалостная игра под названием «одна ошибка и ты ошибся». Шапка должна быть строго по Сеньке, и дело не в отдельно взятом кандидате, а в том, что за дверью терпеливо стиснув зубы стоят сотни людей ничем не хуже.

Неудивительно, что Ардей оказался легкой мишенью и что на него накинулись с такой яростью, не оставив в покое даже после увольнения из Кембриджа. Ситуация усугубляется с каждым годом: университеты выпускают сотни и тысячи новых людей с ученой степенью и всем им нужно где-то работать. Особенно когда речь идет о многострадальных гуманитарных науках.

Ардея ужасно жаль и его история — наглядная демонстрация работы государственных университетов и жесточайшей конкуренции за право быть внутри, а не стоять снаружи с табличкой «Адъюнкт». Об этой конкуренции и сопровождающих ее жестоких играх по-прежнему крайне мало говорят публично. Вместо этого хождения вокруг да около, проклятья в воздух, вежливые отказы, разговоры на отвлеченные темы, а чаще просто молчание.

Вспомнила в связи старый текст покойного Марка Фишера «Покидая вампирский замок» в том числе о политике инклюзивности и разнообразия в британских университетах. Опубликован текст на сайте рабкор, страшно сказать, 12 лет тому назад. Old but gold. Открываем и наслаждаемся.

«Вампирский замок питается энергией, тревогами и уязвимостью молодых студентов, но в основном он живет за счет того, что конвертирует страдание отдельных групп — чем маргинальнее, тем лучше — в академический капитал. Самые прославленные фигуры в вампирском замке — те, кто заметил новый рынок страдания. Тот, кто может найти группу более угнетенную и подавленную, чем любая прежде эксплуатировавшаяся, очень быстро окажется на вершине карьеры».

«Помните: осуждение индивидов всегда важнее, чем привлечение внимания к безличным структурам».

«Настоящий правящий класс пропагандирует идеологию индивидуализма, хотя склонен действовать как класс. Обитатели вампирского замка крайне склонны к конкуренции, но это подавляется в пассивно-агрессивной манере, типичной для буржуазии. Вместе их удерживает не солидарность, но взаимный страх — страх, что будешь следующим, кто будет изгнан, разоблачен, осужден».

Все советы, как профессионально представлять свою работу и себя в качестве молодого ученого, а не дрожащего аспиранта, основаны на личном опыте и вполне валидны. Проблема в другом – Кельски лишь по касательной пишет о том, с каким уровнем паранойи и тревоги сопряжена карьера ученого, особенно если это ученый с амбициями. Она пишет о давлении академического мира, точнее о негласном давлении «коллег», которые презирают любого, кто решил покинуть оный и заняться другими вещами:

«Решить, что это не то, чего вы хотите, — нормально. Жизнь существует и за пределами академической среды. Но академическая среда — это своего рода культ, и отклонение от нормативных ценностей группы недопустимо и неприемлемо в её стенах».

«Уйти — это нормально. Решить двигаться дальше и заняться чем-то другим — это нормально. То, что начиналось как вдохновенное стремление к новым знаниям и социальному капиталу, может превратиться в бесконечные дни в душной комнате, без гроша в кармане, в долгах, пялясь в компьютер, подвергаясь эксплуатации со стороны факультетов, игнорированию со стороны профессоров, пренебрежению со стороны коллег и неуважению со стороны студентов».

К слову, сама Кельски в итоге оставила свою штатную работу преподавателя антропологии и занялась карьерными консультациями. Это решение далось ей с большим трудом и стоило много крови. Первое, о чем я подумала, прочитав это: «Такая траектория это даже не поджечь дом, чтобы поджарить яичницу, а взорвать атомный реактор, чтобы приготовить глазунью».

Но следом вспомнила, что такое жить в постоянном страхе «сказать что-то лишнее», «сказать что-то не с той интонацией», лишний раз напомнить о себе и своей просьбе. Сидеть и полчаса выбирать с какой интонацией написать письмо, чтобы человек выполнил обязательства, но при этом не почувствовал, что на него давят.

Потому что выразить недовольство в адрес более привилегированного человека в академии значит поставить под удар свое и без того шаткое существование, свою карьеру, которой и так нет. Вспомнила, каково пять лет крутиться в водоворотах чужих амбиций, уязвленных эго, самодовольства академических бонз и желчного рессентимента внештатников, кого похоронят даже не за плинтусом, а под надгробием с буквами «гпх». Что такое жить в ожидании чужих решений, от которых зависит получишь ты работу или нет, будет у тебя необходимая для защиты публикация или нет. Что такое на протяжении месяцев жить в подвешенном состоянии и робеть перед человеком, имеющим над тобой власть. Как будто это не ты преодолевала трудности московской жизни 12 лет подряд, не ты опубликовала четыре статьи из списка ВАК, дважды победила в конкурсе лучших научных работ своего университета, написала две книги, кандидатскую диссертацию, выступила на десятке конференций и прочая, прочая.

Признаться, я до сих пор до конца не понимаю, что такое субординация в университете и как устроена местная система «маленьких различий». Когда нужно читать между строк, а когда понимать буквально. Когда нужно льстить, но так, чтобы не в лоб, а как бы между делом. Как просить нужные контакты и рекомендации. Как вращаться на светских раутах после конференций, шутить, посылать социальные сигналы нужным людям. Пожалуй, помимо написания текстов, я преуспела только в одном – в молниеносном распознавании стремных офферов и срезании самонадеянных людей еще на подступах. В остальном я абсолютный академический аутист, кто работает дома за старым ноутом, читает книги, зато делает на совесть, выполняет взятые на себя обязательства, быстро отвечает на комментарии редакторов и гибок в работе.

Раньше я любила говорить, что «старого пса не обучишь новым трюкам». Теперь, после защиты кандидатской, уверена, что очень даже обучишь. Вопрос в целях. Так что не теряю надежды на свой аутистский лад освоить университетскую социальную машинерию, вникнуть в корпоративную культуру, светский габитус. Хотя тут помимо Кельски возможно пригодятся советы Бальдассаре Кастильоне из его книги «Придворный» 16 века. Чего не сделаешь ради собственного исследовательского проекта в университете и штатной должности

Получение ученой степени принято описывать как крестовый поход: тяжелое, долгое, полное лишений, крови, пота и слёз путешествие за статусным артефактом. Отчасти так оно и есть, но по-прежнему крайне мало говорится о том, что это лишь часть пути. С таким трудом добытый артефакт по большому счету нужен только для одного – получения штатной должности в университете. Чтобы наконец снять с себя проклятье трех букв – ГПХ. А это челлендж не менее кровавый, чем завоевание почетного титула «кандидат наук». Особенно – если у вас, как и у меня, нет давних знакомств в университете среди вышестоящих коллег, вы не милый котик, кто еще в 2010-е перезнакомился со всеми на конференциях, еще студентом начинал со стажера-исследователя, а затем не шатко-не валко дополз, наконец, до ставки старшего преподавателя.

Этой весной я прочла книгу Карен Кельски «The Professor Is In: The Essential Guide to Turning Your Ph. D. Into a Job». При всей моей неприязни к жанру инструкций и туториалов, я вынуждена признать, что это реально хорошая книга, где пошагово объясняется как перейти в фундаментально новое состояние: из аспиранта в равноправного коллегу.
Кельски детально описывает, кого хотят видеть отборочные комиссии университетов, как нужно составлять резюме и сопроводительные письма, как вести себя на собеседованиях (в том числе торговаться за зарплату) и при визитах на кампус, как презентовать свою работу, что обязательно должно быть в заявке на грант. Немаловажный пункт – как сбросить с себя ярмо преподавателя-совместителя, то самое проклятье ГПХ.

Понятно, что в России своя специфика и у нас, чтобы построить карьеру нужны друзья среди вышестоящих коллег (главный пункт), знание корпоративной культуры и умение не бесить окружающих. Некоторые советы очень точные. Вот несколько примеров:

«Комитету по отбору кандидатов необходимо знать, что вы понимаете университет, факультет, преподавательский состав и имеете конкретные идеи о том, как вы можете взаимодействовать, развивать и участвовать в заявленных программах и приоритетах. Все это должно быть продумано с учетом их интересов: в университетах первого эшелона и элитных гуманитарных колледжах приоритет отдается исследовательским целям. Им нужен коллега, способный преподавать на высоком уровне, поддерживать высокую исследовательскую продуктивность и выполнять административные задачи».

«Особенно остерегайтесь слова «расширяет». Приемные комиссии не хотят слышать, что ваше исследование расширяет другие работы, и уж точно не хотят слышать, что ваш следующий проект расширяет ваш первый проект. Зачем отделу кадров тратить деньги на человека, чья работа по сути является вторичной или предсказуемой?»

«Вы должны сформулировать свой диссертационный проект/текущий проект примерно в пяти предложениях, которые описывают тему, данные, текст или объекты исследования, методы, подход и основной аргумент. Вы должны уметь в одном-двух предложениях сформулировать, бросающее вызов устоявшимся представлениям, вмешательство вашей диссертации в одну или несколько областей. Это будет не просто «дополнение» («Люди изучали X, но никто еще не изучал Y»; «Я развиваю работу X и Y»), а представление вашей работы как уникальной, индивидуальной и способной бросить вызов прежним представлениям. Если вы не можете это сформулировать, вы не готовы к выходу на рынок труда».

Две картинки про жизнь в Москве: межвидовая коммуникация на балконе в Щукино и название сквера в Крылатском в качестве рекламы нового номера «Городских исследований и практик», посвященного птицам в городе. Особенно заинтриговала статья про влияние антропогенного шума на птиц в Петербурге. Сразу вспомнила биоакустические отпугиватели для голубей у метро Щукинская, немедленно оккупированные самими голубями в качестве насеста

Интернет часто рассматривают через метафору архива, хотя, на мой взгляд, для множества происходящих там вещей и процессов гораздо уместнее метафора склада.

На первый взгляд у архива и склада много общего: и то и другое место хранения и упорядочивания. Но, как говорится, есть нюанс. Принципиально отличие в характере и целях хранения. Архив предполагает перманентность. Архивные документы можно изъять и уничтожить, но сам их статус устойчив, поскольку связан с (вос)производством властных отношений, что дает право на классификацию и интерпретацию.

Нахождение документа или вещи на складе имеет принципиально временный характер. Складские вещи постоянно находятся в движении, лишены устойчивого статуса, и находится на складе только для того, чтобы уехать оттуда в другое место. Или сгореть. Подобный порядок хранения и движения управляется уже не только и не столько властными отношениями, сколько краткосрочными циклами выгоды.

Год назад писала о ложности живучего представления «из интернета ничего не исчезает». И дело не только в серверах на территориях т.н. «недружественных стран» или юридических хитросплетениях. Как показали несколько лет блокировок нужно быть очень самонадеянным человеком, чтобы хранить важные для себя вещи в переписках и «цифровом облаке». Но мы все равно храним, смутно догадываясь, что это именно склад, где все постоянно движется без нашего ведома, а не архив, где дорогое и важное тихо лежит под надежной защитой.

В общем тема обширная, можно даже панель на конференции собрать чисто вокруг метафор склада и архива. Продолжаю думать об этом и в контексте сгоревших складов вайлберис и размышлений Алейды Ассман об архивах и забвении, и особенно после чтения главы про литературу эллинистического периода из книги Чистяковой и Вулих, где речь идет о местах в которых находили рукописи античных авторов. Например, при демонтаже картонажей, в которые были завернуты египетские мумии

Самый частый вопрос который мне задают

Звучит следующим образом: скажите, вот вы исследуете блогинг и социальные сети, но ведь там все так быстро устаревает?

Спрашивают такое обычно с сочувственной интонацией, будто интересуются у читателя газеты «аргументы и факты» знает ли он, что такое роблокс. Жалко ведь отсталого человека. Отвечу всем сразу.

До тех пор пока вы готовы тратить часы своей жизни на обсуждение менталки Канье Уэста, браков Аллы Пугачевой, высказываний Бони, груди Сидни Суини или ремиссии Моргенштерна мои исследования будут актуальны. Потому что речь никогда не про конкретный формат или платформу, а про типы человеческого поведения и характеры, за которые люди переживают больше, чем за самих себя и в итоге начинают продуцировать собственный контент. И произошло это, как ни трудно догадаться, еще в эпоху телевидения.

Конкретно – в шоу Джери Спрингера, вышедшего в эфир на американском телевидении в 1991 году. Спустя несколько лет оно обогнало по рейтингам дневное шоу Опры. В конце 90-х появятся первые реалити-шоу, у нас появятся мемные «Окна», «Моя Семья», «Большая стирка», а потом «Дом-2» и «Пусть говорят». И все эти форматы обязаны своим появлением одному человеку – Джери Спрингеру, создателю самого социологически проницательного телешоу в истории.

Спустя 35 лет тиктоки и телеграм каналы, где одни люди в красках описывают свою депрессию (СДВГ, ПТСР, ОКР подставить нужное) или полиаморные отношения, а другим людям эти рассказы кажутся настолько забавными, что в ответ они начинают делиться собственным опытом, выглядят обновленной версией шоу Спрингера. Превращение личных проблем в публичные истории настолько глубоко укоренилось в массовой культуре, что никто уже не задается вопросом, откуда это взялось, кто превратил это в рутину, а главное — почему люди готовы добровольно в этом участвовать.

«Культура исповеди критически зависит не только от субъектов, готовых рассказать все, но и от присутствия аудитории, которая рассматривает откровения как развлечение». Это сказала не я, а профессор гендерных исследований Джульет Уильямс.

Так что, друзья, до тех пор, пока одни из вас готовы производить контент о своей дисфункциональной семье или травматичном опыте, а другие потреблять его в формате рилсов, тиктоков, кружков, простыней текста или ютуб шортс, попутно делясь собственным опытом, моя работа останется актуальной

Все собираюсь с силами написать про завершение своей пятилетней академической одиссеи. О том, каково стать первым человеком с ученой степенью за всю историю своей семьи и чего мне это стоило. О том, что я поняла о людях в университете и прочие патетические вещи о преодолении. Но пока хочу написать лишь одно: НИКОГДА не совмещайте горячую фазу работы над книгой с выходом на защиту кандидатской диссертации. Непрерывное напряжение подорвало мое здоровье – болею почти месяц, кое-как выкарабкиваюсь, зато приобрела насмешливое и циничное отношение к своим болезням. В такие моменты называю нашу семью «набережная неисцелимых» или «трио дохлый номер». Муж придумал другое обращение – «дорогие калеки». Пропустила несколько важных приглашений на конференции и летние школы. И тем не менее. Под грустное мычание, под бодрое рычание работа над второй книгой движется к завершению. Основной массив текста написан и отредактирован. Бывают дни когда я существую внутри мема «физический труд не для меня. и умственный кстати тоже», бывают когда завершаю недельную работу за один присест. В любом случае все оказалось не так быстро, как я рассчитывала. Тихие трепыхания продолжаются

теперь официально. вы подписаны на канал кандидата наук о культуре

текст диссертации можно прочитать вот здесь

Последние полгода часто вспоминаю и повторяю про себя вот это стихотворение Евгения Кропивницкого. Сегодня поделюсь им с вами

Молчи, чтоб не нажить беды,
Таись и бережно скрывайся;
Не рыпайся туды-сюды,
Не ерепенься и не лайся,
Верши по малости труды
И помаленьку майся, майся.

Уж раз родился - стало, майся:
Какой еще искать беды? -
Известно, жизнь: труды, труды,
Трудись и бережно скрывайся,
Не поддавайся, но не лайся,
Гляди туды, смотри сюды.

Хотя глядишь туды-сюды,
Да проку что? - сказали: майся,
Всё ерунда, - так вот, не лайся,
Прожить бы только без беды,
А чуть беда - скорей скрывайся,
Но памятуй: нужны труды.

Труды они и есть труды:
Пошёл туды, пришёл сюды,
Вот, от работы не скрывайся.
Кормиться хочешь - стало, майся,
Поменьше было бы беды,
Потише было бы, - не лайся.

Есть - лают зло, а ты не лайся,
И знай себе свои труды:
Труды - туды, труды - сюды;
Прожить возможно ль без беды?
А посему трудись и майся...
И помаленечку скрывайся.

Всё сгинет - ну и ты скрывайся,
И на судьбу свою не лайся:
Ты маялся? Так вот, не майся,
Заканчивай свои труды,
В могилу меть - туды, туды,
Туды, где больше нет беды.

День рождения сегодня и год назад


Исполняю давно задуманное медленно, но верно. Чему научила меня аспирантура и наука в целом: хорошего всегда приходится ждать. Можно приблизить его появление, но ждать все равно придется. Порой ожидание бывает изматывающим, невыносимым. Плохое же приходит само и всегда внезапно.

Так что двигаюсь в нужном направлении, когда быстрее когда медленнее. Главное —двигаюсь. Благодарна каждому человеку, кто помог и прямо сейчас помогает мне идти дальше. Желаю себе в новом году здоровья, сил, радости, решимости в достижении всего задуманного и по возможности меньше препятствий на пути к заветным целям.

Спасибо, что читаете

уязвимость как художественный жест

…это когда письмо, как губка, пропитывается уязвленным (хрупким, разбитым, раздавленным) авторским эго — и превращает его в свое основное топливо. В таких случаях уязвимость превращается в принципиальную позу — пухлый дневник авторских злоключений. Предполагается, что чем их больше, тем выше политическая значимость такого текста — честность в страдании должна противостоять повсеместной анестезии патриархального мира, где разговор о чувствах, как говорят, не очень-то в цене.

Но, как известно, многие радикальные вещи оборачиваются своими противоположностями. Скажем, внутри радикальной нежности (или, упаси боже, заботы) не так сложно найти такую же радикальную ненависть. Так и уязвимость, выхолощенная до свойства стиля в «искренней» (авто)поэзии и прозе, превращается в дверь, через которую от этой уязвимости можно убежать.

«Я уже жалок и уже ничтожен — потому в страдании для меня нет ничего нового.» Так автофикциональное письмо превращается в анестетическую технику, соблазнительную как раз для тех, кто уязвимость органически не выносит.

***

О том, что анестезия — не самая прогрессивная политическая технология, напоминать, наверное, не надо. Фашизм, как писала Сьюзен Бак-Морсс, опирался на анестезию масс. Just saying.

Посмотрела «Картины дружеских связей» Сони Райзман и осталась в восторге. Ровно год назад мне посчастливилось быть на закрытом показе док фильма Маши Черной «Осколки» – фестивального хита, собравшего все возможные награды. Оба фильма удивительным образом сложились в одно целое, хоть первый игровой, а второй документальный. Для меня они образуют законченное высказывание и передают вайб середины двадцатых гораздо точнее, чем тот же «Господин Никто против Путина» или сериалы вроде «Аутсорса».

Оба фильма сделаны про узкий круг и как будто для узкого круга. Тем удивительнее, что кино про своих и для своих срезанировало на относительно широкую аудиторию. Райзман рассказывает про московский театральный мир в момент частичной мобилизации, Черная про богемных раздолбаев из сквота на Милюте в первый год войны. Вопреки обстоятельствам герои обеих картин пытаются жить на полную катушку и не пропустить ни единого дня своей юности. Да, всем страшно, но это не повод отменить вечеринку или не идти на рейв.

Вероятно главное, что роднит «Картины» и в «Осколки» – полное отсутствие обличительного пафоса. Положа руку на сердце, за последние четыре года от обличений не просто устали, от них натурально тошнит. Произносит ли подобную речь человек в телевизоре или в своем телеграм канале на 500 подписчиков воротит от нее одинаково.

Вторая важная вещь – оба фильма посвящены отношениям друзей (у Черной есть еще семейная линия), а не бесконечному пережевыванию различий между «уехавшими и оставшимися», «либералам» и патриотами» и прочим унылым, а часто еще и надуманным крайностям. Сюжет с эмиграцией есть в обеих картинах, но он нужен для того, чтобы подчеркнуть связи между людьми, а не драматический разрыв отношений. Человек уехал в другую страну, но не перестал быть твоим другом, как не перестал волноваться о тех же вещах, что и ты.

Видно как Райзман и Черная сочувствуют своим героям, а не пытаются судить об их жизни и выборах из позиции «над схваткой». И нет, это не мамбл-кор, не «ремейк Хуциева эпохи СВО» или драма о взрослении, какие снимала Гай Германика 15 лет назад. Это кино друзей о друзьях без попытки читать им мораль. Да, они трусят, совершают необдуманные поступки, обещают с три короба, валяют дурака, задают глупые вопросы во время созвона с другом в Тбилиси, отчаянно веселятся, отстаивают себя и по возможности не унывают.

Как ни парадоксально и для Райзман и для Черной главной эмоцией остается радость жизни. Она, как и чувство надежды, отлично передается зрителю. И это радикальным образом отличает оба высказывания от нашего автофикшна, где читателю по-прежнему продают проработку травм на картонке с вещевого рынка 90-х.

«Осколки» и «Картины дружеских связей» прекрасный пример кино от первого лица без морализаторства, спекуляций на своей и чужой боли, попыток поставить «диагноз эпохе» или «вынести вердикт поколению». Обнадеживает, что такое кино снимают твои ровесницы кто прямо сейчас живет с тобой поблизости

Продолжаем знакомить с программой школы.

Культуролог Екатерина Колпинец прочтет лекцию

От социальных сетей к сообществам: как интернет снова стал маленьким

О необходимости создания децентрализованных сетей вместо крупнейших платформ и соцсетей писали самые разные теоретики: от Бенджамина Браттона до Герта Ловинка. Действительно ли всем известные соцсети изжили себя и в чем заключается альтернатива? Почему когда мы говорим о важности сетевых сообществ мы чаще всего имеем в виду потребность в доверии и солидарности, а не приверженность бренду или идеологии. И почему в теориях о необходимости исхода с платформ гораздо важнее контекст конкретного времени и места, чем сами платформы и пользователи

Школа пройдет 6-10 июля, подробнее о ней в посте в закрепе, подать заявку по ссылке.

Сегодня последний день приема заявок на участие в летней школе по социальной философии в Казани. Школа пройдет с 6 по 10 июля на базе КФУ. Состав участников блестящий: Дмитрий Хаустов, Евгений Цуркан, Полина Колозариди, Йоэль Регев. Буду в Казани и я, чтобы прочесть лекцию на волнующую меня тему онлайн-сообществ и лично со всеми пообщаться.
Участие бесплатное, оставить заявку на участие можно здесь. Торопитесь!