Все советы, как профессионально представлять свою работу и себя в качестве молодого ученого, а не дрожащего аспиранта, основаны на личном опыте и вполне валидны. Проблема в другом – Кельски лишь по касательной пишет о том, с каким уровнем паранойи и тревоги сопряжена карьера ученого, особенно если это ученый с амбициями. Она пишет о давлении академического мира, точнее о негласном давлении «коллег», которые презирают любого, кто решил покинуть оный и заняться другими вещами:

«Решить, что это не то, чего вы хотите, — нормально. Жизнь существует и за пределами академической среды. Но академическая среда — это своего рода культ, и отклонение от нормативных ценностей группы недопустимо и неприемлемо в её стенах».

«Уйти — это нормально. Решить двигаться дальше и заняться чем-то другим — это нормально. То, что начиналось как вдохновенное стремление к новым знаниям и социальному капиталу, может превратиться в бесконечные дни в душной комнате, без гроша в кармане, в долгах, пялясь в компьютер, подвергаясь эксплуатации со стороны факультетов, игнорированию со стороны профессоров, пренебрежению со стороны коллег и неуважению со стороны студентов».

К слову, сама Кельски в итоге оставила свою штатную работу преподавателя антропологии и занялась карьерными консультациями. Это решение далось ей с большим трудом и стоило много крови. Первое, о чем я подумала, прочитав это: «Такая траектория это даже не поджечь дом, чтобы поджарить яичницу, а взорвать атомный реактор, чтобы приготовить глазунью».

Но следом вспомнила, что такое жить в постоянном страхе «сказать что-то лишнее», «сказать что-то не с той интонацией», лишний раз напомнить о себе и своей просьбе. Сидеть и полчаса выбирать с какой интонацией написать письмо, чтобы человек выполнил обязательства, но при этом не почувствовал, что на него давят.

Потому что выразить недовольство в адрес более привилегированного человека в академии значит поставить под удар свое и без того шаткое существование, свою карьеру, которой и так нет. Вспомнила, каково пять лет крутиться в водоворотах чужих амбиций, уязвленных эго, самодовольства академических бонз и желчного рессентимента внештатников, кого похоронят даже не за плинтусом, а под надгробием с буквами «гпх». Что такое жить в ожидании чужих решений, от которых зависит получишь ты работу или нет, будет у тебя необходимая для защиты публикация или нет. Что такое на протяжении месяцев жить в подвешенном состоянии и робеть перед человеком, имеющим над тобой власть. Как будто это не ты преодолевала трудности московской жизни 12 лет подряд, не ты опубликовала четыре статьи из списка ВАК, дважды победила в конкурсе лучших научных работ своего университета, написала две книги, кандидатскую диссертацию, выступила на десятке конференций и прочая, прочая.

Признаться, я до сих пор до конца не понимаю, что такое субординация в университете и как устроена местная система «маленьких различий». Когда нужно читать между строк, а когда понимать буквально. Когда нужно льстить, но так, чтобы не в лоб, а как бы между делом. Как просить нужные контакты и рекомендации. Как вращаться на светских раутах после конференций, шутить, посылать социальные сигналы нужным людям. Пожалуй, помимо написания текстов, я преуспела только в одном – в молниеносном распознавании стремных офферов и срезании самонадеянных людей еще на подступах. В остальном я абсолютный академический аутист, кто работает дома за старым ноутом, читает книги, зато делает на совесть, выполняет взятые на себя обязательства, быстро отвечает на комментарии редакторов и гибок в работе.

Раньше я любила говорить, что «старого пса не обучишь новым трюкам». Теперь, после защиты кандидатской, уверена, что очень даже обучишь. Вопрос в целях. Так что не теряю надежды на свой аутистский лад освоить университетскую социальную машинерию, вникнуть в корпоративную культуру, светский габитус. Хотя тут помимо Кельски возможно пригодятся советы Бальдассаре Кастильоне из его книги «Придворный» 16 века. Чего не сделаешь ради собственного исследовательского проекта в университете и штатной должности