Можжевельник может. Сергей Скуратовский pinned «Я Сергей Скуратовский. Здесь - мое и не мое творчество. Слова раздвигают пространство. Все остальное несущественно. #Написано_в_можжевельнике - мои тексты, будь то стихи или эксперименты с прозой. Сотворчество. #Прочитано_в_можжевельнике - полу-, недо- и…»
У архистратига Михаила - меч, не имеющий рукояти, Вечно острый, пылающий, раскаленный. Не удержать его никому, Кто не готов терпеть боль такую же, как ту, которую причиняет.
мотылёк победивший притяжение огня становится светлячком не жалеет ни о чем ни о ком для него не существует меня чувствует что-то горит внутри суетится летает каждый вечер крича господи посмотри на меня посмотри разве я не твоя свеча
Сейчас нельзя говорить ни о ком, так что молчи и ты. Чувствуешь, как под твоим языком прорастают цветы? Ветер срывает с них лепестки, Обнажая твою пустоту. Как тебе с бурей такой внутри, холодно ли во рту?
Когда я прохожу мимо своей школы, Я везде. Я - уставшее солнце, освещавшее мой класс 20 лет назад, Я - детская скорбь по лету, смешанная со смутной радостью нового сентября. Я - синяк под глазом девочки, едущей на велосипеде, Я - дыра в заборе, которого нет, окружавшем школьный стадион, которого тоже нет. Я - яблоня, о ствол которой я тогда разбил нос. Я - морщины на лице училки немецкого, что прошла мимо, не узнав меня. Я - ее ужасная старость.
Нос еще болит, а двойку по немецкому я не заслужил. Но то, что я не узнан, правильно. Я и сам себя не узнаю.
Уходит, ничего не говоря, Беспомощное солнце сентября, И я живу, не щурясь и не целясь. Здесь буйствуют кузнечики в тиши, Здесь мертвые смеются камыши, И яблоки несладкие приелись.
Я думаю, гуляя вдоль ручья, Что жизнь бывает чья-то и ничья, Я, словно камень или сад, заброшен. Гляжу на всех из страшной глубины, Где хор червей, где корни видят сны, Где свет дневной невыносимой ношей Не ляжет на лицо подземных рек, Я - человекосад, я - садочеловек, Сам для себя невидней и виднее.
И смерть моя безумным январем Подходит, не скрываясь, день за днем, И яблоки мне делает вкуснее.
Я останусь выдохом июля, Поэтому август меня не вспомнит. Время есть дом, и оно образует Космос квартир, коридоров и комнат. Там, в тишине, в невесомости люди Гордятся закрутками и пирогами, Любят глазами, любят руками, Наверное, больше ничем не любят. В августе звездам на небе тесно. Падают некоторые, не вывозят Этой вечной нехватки места. Люди потом собирают звезды, В банки закатывают, ставят в погреб. Открывают на Новый Год. Август щедрый, август добрый, От него не убудет, он не пройдет.
Старый учитель русского языка Сентябрьским утром превращается в чайку. Окно открывается, и по стеклу рука Соскальзывает, ни единого отпечатка Не оставляя. Это уже крыло. Учитель взлетает выше. Огненные колесницы Его обгоняют. Небо белым-бело, Чем-то напоминает ненаписанные страницы Голубиной и чаячьей книги... Он всегда сторонился религий, А тут прилетает к Богу, Садится Ему на плечо. Говорит, говорит так много, Что кажется - ни о чём. Бог кивает. Прищуривает глаз. Он всё понял, хотя - поди нас, пойми. За пятым небом защёлкали стёртые шестерни. Учитель видит окно в облаках, летит и попадает в класс. Всё замирает. Как же красивы их лица... Преодолев тишину, разлитую в солнечном свете, Класс встаёт. Учитель садится, Берёт в руки журнал: - Здравствуйте, дети!
Это детское зрение - трава на уровне глаз - Я растерял: прощайте, жучки-таракашки. Я теперь далеко. И тело - не тело, каркас, Еще почему-то нуждающийся в рубашке.
Какой взрослый навык - уметь смотреть в зеркала! Копить под зрачком рвотную зелень болота, Тренировать по вечерам с другого конца стола Удушливо-черный, жаркий взгляд Иуды Искариота.
Вот так ахеец, увидевший остов сгоревшего корабля, Должен эту чужую кровавую землю считать и могилой и родиной. И прорастает под языком взрослое слово ... Тля. Смотрите-ка, тля обосновалась на листьях чёрной смородины.
Я идиот, мне 30 лет, У меня в шкафу не один скелет, У меня есть вопрос на любой ответ, И это мучительно страшно.
Мои 30 лет уходят в песок, Я не могу найти свой носок, У меня начинает болеть висок, Я молча ем свое брашно.
Вокруг - королевство закрытых зеркал. От них я устал, и еще раз устал. И придумал тень черноморских скал, Шлем витязя на песке.
Этот витязь из всей своей роты остался один, Бродит по берегу, неприкаян и нелюдим, Не открывая ни перед кем своего лица. Три раза бросался на острие меча-кладенца. Да только все мимо.
Гора становится небом, небо - тяжелой горой. Там, наверху, прекрасно, но жрать охота порой. В кого бы ни превращался мой лирический негерой, Сказка неотворима.
Мне 30 лет и я идиот. У меня в голове жар-птица поет, Крыльями бьет и в висок клюет, И колотится изнутри.
Но я идиот и доволен вполне. На кухню пойду и пожру при луне, А ты, читатель, не плачь обо мне И слезы свои утри.
Этой ночью снова была гроза. Чувствовал каждую молнию кожей спины. Два раза с полки падали образа, Наверное, были плохо закреплены.
Влажный воздух несется от окна до окна. Плевать, что лужа, утром все уберу. В такие моменты даже смерть идет на. Я смотрю на небо, не двигаюсь. А к утру
Моя смерть бежит на край города, ложится в постель Проступает испарина под костяною маской. То ли ребра трещат, то ли кричит коростель, То ли кровать становится слишком вязкой.
И смерть поворачивается лицом к стене. Ёжится, чувствуя - в спину глядит гроза. И видится ей в шатком, неровном сне Как всё падают и не могут упасть образа
Когда из душного города сбегаешь в туманный лес, Где комары под вечер уносят детей живьем, Кажется, что ты тоже - забыт, унесен, исчез, Притворился улиткой, мышкой, стенающим журавлем.
Лесник на краю географии услышит твой скорбный крик, Поднимет пивас, осклабится: "Да, братюнь, это дно. Не сцы, лети, куда следует, я здесь уже привык". Уйдет в сторожку доигрывать сам с собою в двадцать одно.
А в городе все спокойно - ковидная пастораль. Летит тополиный пух и дети его не жгут. В башке у бывшего школьника щелкнет тугая спираль. Соберется в школу, пойдет, а в школе его не ждут.
Рассвет - зашифрованный Дух Святой - оранжевые лучи Согреет все, что сможет согреться, но ярок для здешних мест. Заорешь: "Какого лешего, Отче? Что ты молчишь, не молчи!" Тишина за плечами болит сильней и превращается в крест.
Ты вернешься к себе домой, и будет рабочий день. Будет пища, будет работа, и после работы - вино. А старый лесник продолжает играть - и как ведь ему не лень - И все выпадает Лето Господне - две тысячи двадцать одно.
поезд качнуло термос упал вода толкается в лежащей бутылке внутри - киты в окружении рыб-прилипал гляжу им вслед - есть ли у рыб затылки? термос падает снова - он на своей войне ему б соляным столпом стать как жене бедного лота если ты не видел горящий процессор объятого ужасом автопилота я не верю твоей тишине
Поезд качает. Ребенок глядит из окна, Щурится от нагоняемого кондиционером ветра, Нюхает пластик своего вакцинированного лета, На стекле рисует лемурийские письмена. Гляди, дружочек, на этот долбаный хронотоп, Череду бегущих столбов, в которой ты - пыль, провода, поземка. Когда судьба, легкие твои скомкав, Научит тебя обходиться без воздуха, а потоп Будет лишь веяньем времени, Дыханием смутной тревоги, Вот тогда беги, не касаясь стремени, И не смотри под ноги.
Допустим, я вижу призрачный город мой. Вижу, как плачут стены его подворотен. Так незелен мой город, нестаничен, неогороден, Что уже непонятно, как птицы парят над водой.
Допустим, я слышу звук коммуналки в ручной кофемолке Или наоборот, я не слишком пристрастен к деталям. О волки мои, мысленные мои волки! Я спускаюсь в метро, к вашим стадам и стаям.
Допустим, в детстве, во время летней ангины, Разглядывая нехитрый орнамент обоев, Я рисовал на стене индейцев, их гордые рассеченные спины... Мама брала ремень и играла на стороне ковбоев.
Это все не мое - это чья-то чужая память, Заправленная в стихи, как чужая рубашка - в брюки. Беспамятному же остаётся летать и таять, Сжимая свои полупрозрачные руки.
Большая дорога - папкин широкий ремень Пахнет потом, песком и дедовской портупеей. В этом смысл родства - похоже пахнуть. Детская лень Падает каплей на клетчатый лист. Корпея Над матикой, познаешь бесконечность кольца, Бесконечность маминых слез, злых ее рук, страх ее любящих глаз, Бессмысленность быта, окольцевавшего нас, Бесконечность неслучившегося отца.
Восьмерка не сможет встать, упавши на бок. Я иду по дороге. Ее запах и горек и сладок.
Я лепил немую птицу Из соленого из теста. Я не знал, что это птица, Просто было интересно. Каменный мешок, обои - Нарисованное лето, Мамы-рамы окна моют, Я гляжу на все на это. Птица клеится к ладони, А представь, что улетела? - Как же гулко станет в доме Моего большого тела... Как же это сложно, Боже! Повернулся ключ в замке. Кто-то шаркает в прихожей, Птица вздрогнула в руке.
Когда все грозы эти прогремят, Впитает тишину дорога, Ты снова ступишь в этот странный сад, Где вишни принимают форму Бога.
Теряя навык речи и письма, Ты будешь петь, и песни твои правы. И травы осени, очнувшись ото сна, Растут и вьются сквозь лады гитары.
Тогда во мне затихнут поезда, Я тоже стану нем и невесом. Мои стихи сидят на ветках птицей. Наш сон продолжится и прекратит быть сном, И Тот, кто нас пустил сюда, К нам напрямую сможет обратиться.
