Что я люблю в людях — так это неравнодушие. Вот человек верит во что-то и несет это с жаром, потому что понимает, что это важно — даже если усмехаются или пока не понимают.

У нас в магистратуре есть профессор. Ох, на его лекциях так сложно, что хочется плакать. Иногда мне кажется я слышу, как скрипят мозги.

Он приходит и говорит: «Сегодня 160 слайдов, будет сложно. Но вы должны это понять, это поднимет вас на несколько голов выше, понятно?» И я вижу, что ему это важно: чтобы мы стали теми, настоящими, с глубиной и умением смотреть в суть.

Он иногда рассказывает, а я не успеваю за его мыслью, не понимаю: вроде слова знакомые, но не доходит. А он смотрит так, придирчиво, он точно знает, что мы не понимаем, это не скрыть. Он задает вопросы, опять погружает в материал, опять задает вопросы.

Так бы, конечно, посмотрели на него и сказали: да что это он пристал, ну отчитал бы и ушел, чего это он тут. А я вижу в нем это неравнодушие. Он раз за разом подбирает все новые примеры, цитаты и тут же критикует: «Тут он сказал так, но ведь ошибку совершил, еще не дошла тогда наука. Вы же понимаете? А что вы понимаете?» Мы думаем, отовсюду этот скрип, мысли рассыпаются.

А он по-прежнему стоит на своем: «Психология не должна изучать наблюдаемое, мы должны исследовать, что скрывается за этим наблюдаемым. Понятно? Понятно!»

Помимо этих слайдов, от которых хочется плакать, у него анекдоты, визуализации, гифки и мемы. И всё вокруг того, что он хочет нам донести, с разных сторон.

Я выхожу с тяжелой головой. Потом еще сижу ночами, после отбоя детей, делаю его домашки. Помню, первый раз надо было читать Гегеля «Кто мыслит абстрактно?», задавать к тексту вопросы и отвечать из него же цитатами. Мне было так сложно, что я прочитала этот короткий и несложный текст столько раз, что к утру могла цитировать.

Потом был Выготский, я еле продиралась и всё думала: «Почему такое задание?»

К четвертому домашнему заданию я обнаружила, что мне уже намного легче не отрываясь читать все эти сложные тексты — как будто стало возвращаться мое внимание, потерянное за годы расфокуса в диджитале. Потом я обнаружила, что и читать мне стало легче: я стала понимать (или мне так кажется)

Профессору 80 лет. Он медленно идет по коридору, доходит до аудитории, встает к кафедре — и вдруг его глаза загораются:

— Я сегодня никуда не тороплюсь. Сказал жене, что возможно и не приду сегодня. Пока вы не поймете все эти вещи

Я вижу его озорные глаза, это его игра. И я вижу в нем юношу, потом молодого мужчину, потом зрелого человека, который всю жизнь несет этот интерес к психологии: к тому, чтобы глубоко понимать, как же устроены дети, как устроено их развитие, как нам изучать людей.

— Мы должны увидеть мир глазами другого человека. Мы как исследователи должны установить, что скрывается НА САМОМ ДЕЛЕ. Понятно? Понятно!

И вновь хитросплетения мыслей и слайдов. Нас 13 магистрантов, мы пишем ручками в настоящих тетрадях, никто не сидит за ноутбуками.

Я выхожу опять с тяжелой головой, ношу ее несколько дней, прошу со мной подумать обо всем этом нескольких людей. Потом однажды кормлю ребенка котлетой и вдруг: «Так вот что он имел ввиду!» (конечно, это только мой фрагмент объективной реальности, я все помню, профессор)

Он уже меня изменил, потому что ему это важно, он, может еще и не запомнил меня, но он уже относится ко мне неравнодушно.

На днях мне сказали про то, что мне важно, что-то типа: «Надо бы относиться не так серьезно». Только я не пойму: а кому надо? Мне не надо, я хочу серьезно.