Я посмотрела совершенно невероятное интервью — с Наумом Клейманом.
Когда Катя прислала ссылку, я подумала: «Но ведь я даже не знаю, кто это», пришлось гуглить. При этом хотелось посмотреть прямо сразу, не откладывая.
Когда смотрела первую половину, была только одна мысль: «Сколько в этом жизни». И это было не про то, что у него все сложилось, не про успех, не про то, что он нашел рецепт жизни. Наоборот, это про то, что в его жизни было много разного, несчастного, печального, страшного — он оборачивается, грустно и с принятием смотрим туда.
Он рассказывает, какой он видел войну, ту самую, Великую Отечественную. Потом — про ссылку как семьи врагов народа.
Мне всегда интересно послушать про ту войну не как про передвижения войск, захваты или освобождения, а через жизнь обычных людей. Как они жили свой каждый день? Что испытывали? Что они делали между бомбежками? О чем говорили в укрытиях? Как пережили 872 блокады ленинградцы, восемьсот-семьдесят-два-дня, представляете, кто-то жил каждый из этих дней и они составляли часть жизни этих людей.
Клим рассказывает, как его детские глаза видели ту войну:
«я помню себя сознательно с бомбежки 41 года, когда мама выдернула меня из кроватки, завернула меня в плед и мы побежали во двор»
«первый свист бомб, это я помню»
«мы были между военными эшелонами, которые шли на запад, а мы на восток»
«помню нефть, горящую на море, нас должны были вести в Баку, но там разбомбили... наш пароход развернулся...»
«помню воздушный бой над Краснодаром, когда два наших истребка отогнали немецкий бомбардировщик, который развернулся и бросил бомбу, она упала за станцией, так что на нас ничего не упало слава богу»
«...мои родители получили “коробку”: развалины дома и только две стены и больше ничего. Отец с сотрудниками своими руками поставили стены»
«Нам дали конюшню, там уже не было никаких лошадей. На семью — два стойла, надо было сломать серединку, занавесили серой дерюгой, там жили семьи»
Я подумала, что жизнь — для смелых. Смелость это про то, чтобы принимать жизнь такой, с разными событиями, вариантами: принять этот риск, что не все можешь зажать в кулачке и перестать считать себя всесильным, способным что-то зафиксировать.
Сила в том, чтобы уметь проживать по-настоящему: не отвергать сомнения, страх, печаль, грусть — а позволять себе горевать, печалиться, скорбить по чему-то или кому-то столько, сколько нужно, не ставя себе планки из серии «ну что, уже пора пережить?» Только так рождается адаптация мозга, в этом цикле: испытать, что что-то не можешь изменить → «отплакать это» и принять → увидеть, что можешь жить дальше.
К сожалению, я вижу другое: попытку поторопить себя во всем, попытку сделать больше вместо того, чтобы понять, а что на самом деле хочешь делать; бегтство от так называемых негативных эмоций, ведь надо быстрее сделаться позитивным — как будто бы в этом сила.
А еще возведения в культ эгоизма, самоцентричность, отрицание таких понятий как «вина», «смирение». Такая попытка быть карманным богом, хотя иногда не контролируешь даже свой календарь.
Барашевич в нашем разговоре так и принял мой тезис про то, что невозможно зафиксировать никакое спокойствие. И сама фиксация губительна, потому что эта попытка взять жизнь за горло. Это когда ты начинаешь выбирать то, что никак не может нарушить твою текущую спокойную зафиксированную жизнь — страшно же.
Ведь если выбирать большие цели — то же рождение детей или движение за своим истинным интересом — то вся жизнь летит в одно место, потому что ты уже не можешь зафиксировать никакое спокойствие, все слишком быстро меняется. Ну и добавим сюда внешние факторы, которые вообще не во нашей власти. И вот ничего нельзя зафиксировать, ты принимаешь вызов этой жизни и видишь падающие бомбы, вот такая реальность.