О «Волшебной флейте» с имперскими штурмовиками и хорроре с участием Винни-Пуха
 
Побывала в «Геликон-опере» на «Волшебной флейте» Моцарта.
 
Вообще-то я не очень люблю новые прочтения классики. А постановка в «Геликоне» от традиционных отличается, мягко говоря, заметно. Вряд ли Моцарт мог представить в своей опере дам в латексе и солдат из «Звездных войн». Но мне неожиданно очень понравилось. Даже не могу толком объяснить почему.
 
А наутро вспомнила, что совершенно не могу принять другую разновидность творческого переосмысления — превращение детских книг, перешедших в общественное достояние, в хорроры. Тот же «Винни-Пух: Кровь и мед» вызывает у меня стойкое ощущение, что с исходным произведением сделали что-то совершенно недопустимое. Извратили его смысл, атмосферу, самих персонажей.
 
И тут юрист во мне начинает спорить со зрителем/читателем.
 
Если литературное произведение перешло в общественное достояние, оно может свободно использоваться. В том числе — для создания производных произведений. И создатель фильма вовсе не обязан сохранять ту интонацию, которую вкладывал в произведение автор.
 
С театральной постановкой, конечно, юридическая конструкция несколько иная. Спектакль вообще интересный объект с точки зрения интеллектуальных прав: в нем соединяются исполнение, режиссерское решение, сценография и другие охраняемые элементы (см., например, статью Н.А. Дороховой о природе театральной постановки). При этом и в театральной постановке мы сталкиваемся с творческим переосмыслением исходного произведения.
 
И получается довольно неоднозначно: неожиданное прочтение оперы Моцарта мне нравится, и я готова признать это удачным творческим переосмыслением, а вот хоррор с Винни-Пухом мне, напротив, не нравится — и сразу хочется говорить об искажении авторского замысла. Хотя с точки зрения свободы творчества разница между этими ситуациями совсем не так очевидна.
 
В связи с этим вспоминается судебное решение о «безнравственной фотографии», в котором СИП сформулировал весьма примечательный тезис: «произведения науки, литературы и искусства не должны противоречить основам общественной нравственности», то есть грубо нарушать сложившиеся в обществе представления «о добре и зле, хорошем и плохом, пороке и добродетели и т. п.».
 
И здесь возникает довольно неудобный вопрос. Пока речь идет о моем личном восприятии, проблемы нет. Но когда аналогичная оценка превращается в правовой критерий — «хорошее и плохое», «порок и добродетель», «основы общественной нравственности» — возникает то самое грибоедовское: «А судьи кто?»
 
Кто и по каким критериям должен определять, где заканчивается творческое переосмысление и начинается недопустимое искажение? И можно ли вообще провести такую границу средствами права, не превратив субъективное представление о хорошем и плохом искусстве в юридический запрет?
 
Пожалуй, свобода творчества как раз и начинается там, где приходится мириться не только с теми интерпретациями, которые нам по душе… Хотя мне это нравится и не во всех случаях :)
 
М.А. Рожкова — д.ю.н., президент IP CLUB (https://rozhkova.com/)