В Ростове-на-Дону 25–26 июня прошла VII Всероссийская научная конференция с международным участием «Великая Отечественная война в истории и памяти народов Юга России».
Формально — большая академическая конференция Южного научного центра РАН, посвященная 85-летию начала Великой Отечественной войны. По существу — встреча всех старых и давно друг другу знакомых. И одновременно — редкий случай, когда о войне на Юге России могут говорить не только через привычные слова «подвиг», «фронт» и «Победа», но и через более неудобные категории: советские национальные республики, постсоветская память, школьные учебники и политическое отсутствие. Единственное, выводились за скобки «оккупация», «коллаборационизм», «депортации». То есть в стороне остается все то, что обычно и так аккуратно стоит где-то сбоку от парадного нарратива, но без чего история превращается в хорошо выглаженный плакат.
Меня с Аббазом Осмаевым
Потому что для депортированных народов День Победы оказался встроен в очень сложную мемориальную конструкцию. С одной стороны, участие в общей войне и общая Победа. С другой — 1944 год, выселение, снятие республики с карты и последующее вытеснение собственного вклада из официального рассказа. И этим удачно воспользовались исследователии и журналисты из зарубежных стран. Мы писали об этом в нашей большой статье здесь еще в 2024 году. То есть если мы не работаем с этим полем, называя его неудобным и неполиткорректным для внутрироссийского пространства, сразу же этот ваккуум заполняют наши оппоненты извне. Так случилось с постсоветской историей, и так — с Южным Кавказом и Центральной Азией (кому угодно — Закавказье и Средняя Азия).
Уверена, что ценность нашего доклада в том, что он отнюдь не отменяют общий советский подвиг (наоборот!), а возвращает в него тех, кого административная машина того периода когда-то попыталась вычеркнуть из видимой истории. И мы объясняем через политику памяти, как это работает и как это устроено. Потому что мало кто на самом деле понимает, что такое политика памяти, часто путая ее с исторической памятью, а мои посты о необходимости отделять науку от нарратива называют почему-то правозащитнической деятельностью (так сказал один из студентов НИУ ВШЭ два года назад мне в лицо).
Кроме пленарного выступления, мне пришлось выступить модератором очень интересной сессии «Трансформации памяти о войне в постсоветском пространстве». Там обсуждали Казахстан, Киргизию, Северную Осетию, западный дискурс о Второй мировой войне и современные российские практики памяти. А Юг России в таком разговоре — не периферия. Это территория, где война была фронтом, оккупацией, эвакуацией, сопротивлением, депортацией, возвращением, семейной травмой и государственной символикой одновременно. Привлек меня один студенческий доклад — «Конструирование образа Великой Отечественной войны в современной российской политике памяти: дискурс-анализ публикаций членов Совета безопасности Российской Федерации». Конечно, никакого дискурс-анализа там не было, а были зачитывания цитат.
Так что ростовская конференция получилась не просто про «память о войне». Она была про то, как память вообще устроена: кого она поднимает на пьедестал, а кого — оставляет в подстрочной сноске. Я думаю, что нам предстоит очень много работать с политикой памяти в постсоветском пространстве, потому что былая инерция выдохлась.
Добавляю фотографию гигантов русской мысли и политики памяти. На ней мой товарищ по цеху Даниил Аникин и корифей питерской интеллигенции Никита Андреевич Ломагин. Они приехали в Ростов и прикупили себе казачьи папахи. Я оценила сдержанно, но согласилась с алым тканевым верхом с крестом.
@inmemorych