Твит Трампа о коммунизме как «величайшей угрозе» звучит по-трамповски резко, но в американской политической культуре она не выглядит случайной. Это отнюдь не новая тема, а старая матрица, которую снова включили в текущую внутриполитическую борьбу.
В США коммунизм почти никогда не воспринимался только как экономическая теория или партийная идеология. В политике памяти он давно стал образом анти-Америки. Через него объясняли, что США считают своими
Первая версия этого образа появилась после Первой мировой войны. Во время «красной паники» коммунизм буквально описывали как иностранную заразу, заговор, криминальную угрозу и попытку разрушить государство изнутри. Это был язык страха перед революцией, мигрантами, профсоюзами, анархистами, большевиками. Уже тогда коммунист становился фигурой нелояльности.
После Второй мировой войны этот образ резко расширился. Коммунизм превратился в глобального противника «свободного мира». Доктрина Трумэна сделала антикоммунизм частью американской внешнеполитической миссии. Приказы о проверке лояльности федеральных служащих перенесли этот конфликт внутрь государства. HUAC, черные списки, маккартизм закрепили еще одно видение коммунизма — он опасен не только на границе, он может прятаться в университетах, Голливуде, профсоюзах, госаппарате. Везде!
Это-то и сформировало важную особенность американской памяти. Коммунизм в ней часто связывался не с бедностью или перераспределением, а с предательством, атеизмом и подрывом свободы. Маккарти называл конфликт битвой между «коммунистическим атеизмом» и христианством. Эйзенхауэр учредил неделю памяти «порабощенных народов», где советский коммунизм представлялся как сила, лишившая народы независимости и гражданских свобод. Рейган довел эту линию до исторической развязки — марксизм-ленинизм должен был оказаться на «свалке истории».
После распада СССР антикоммунистическая память никуда не исчезла. Она сменила форму. В центре оказалась память о жертвах коммунистических режимов. Мемориал жертвам коммунизма, президентские прокламации, National Day for the Victims of Communism, Anti-Communism Week — все это перевело холодную войну в язык морального урока. Коммунизм стал вспоминаться как тоталитарный опыт: лагеря, голод, подавление религии, цензура, изгнание, партийная монополия, стены и границы, через которые люди пытались бежать.
Но у этой памяти есть и вторая сторона. Американская история помнит не только преступления коммунистических режимов, но и собственные антикоммунистические перегибы, в т.ч. рейды Палмера, массовые проверки лояльности, черные списки, атмосферу подозрительности времен маккартизма. Поэтому антикоммунизм в США работает в двух режимах. Первый — память о коммунизме как о тирании. Второй — память о том, как борьба с коммунизмом сама могла сжимать пространство свободы.
Трамп использует первый режим. Когда он ставит коммунизм рядом с мировыми войнами, Перл-Харбором и 11 сентября, он не анализирует реальную силу коммунистических организаций в США. Он включает травматический ряд американской истории. В этом ряду коммунизм оказывается не программой, а бедствием. Не политической позицией, а угрозой национальному существованию.
Именно в связи с этим в американской политической речи слово «коммунизм» столь обширно по значению. Им могут назвать социализм, демократический социализм, жесткое регулирование аренды, социальные программы, левую повестку в университетах, культурную политику демократов. Смысл не в точности определения — вы знаете. Смысл в маркировке: коммунизм — это все, что выводится за пределы «нормальной Америки».
В этом смысле Трамп ничего не изобретает. Он возвращает старый
@inmemorych