К вопросу о том, почему memory studies — занятие не для историков и культурологов.
Foreign Policy 4 июня опубликовал статью под заголовком «Вторая крупнейшая головная боль Владимира Путина». Автор Кристиан Кэрил прогнозирует кризис преемственности в Чечне и допускает, что уход Рамзана Кадырова способен запустить борьбу элит, кровную месть и новый вооруженный конфликт.
Вывод сформирован уже в подзаголовке. Чечня названа будущим «болотом», которое должно отвлечь российские силы от Украины. Прошлое республики используется как доказательство неизбежной нестабильности.
Главный прием FP — выстроить прямую линию от чеченских войн к украинскому конфликту. Я об этом ранее писала в канале. Приход Владимира Путина к власти связывается с подавлением чеченского сепаратизма, а действия российской армии в Чечне объявляются предшественником современной военной политики Москвы. Все вроде бы в западной парадигме.
Различия между конфликтамии и их периодизацией при этом почти исчезают. Статус Чечни внутри России, роль радикальных исламистских группировок, внутренний раскол чеченского движения и международная ситуация конца 1990-х годов остаются совершенно за рамками. Прошлое превращается в иллюстрацию к заранее сформулированному тезису.
Отдельная линия статьи связана с Украиной. FP напоминает, что Верховная рада в 2022 году признала Чеченскую Республику Ичкерия* «временно оккупированной». Автор пишет, что Киев стремится поддерживать противников Кадырова, рассчитывая создать для России дополнительный внутренний фронт.
С точки зрения политики памяти это важный момент. Ичкерия возвращается из исторического прошлого в действующую международную повестку. Память о войнах, депортациях и сепаратистском проекте становится инструментом давления на государство-противника. Эмигрантские структуры получают внешнюю легитимацию, а незавершенная война за независимость вновь подается как возможный политический сценарий.
Для описания самой Чечни FP использует лексику политической архаики. В тексте появляются «трон», «регент», «королевство», кланы и кровная месть. Республика предстает личным владением одной семьи, где порядок держится на силе правителя.
Такая рамка намеренно сужает картину. Из нее исчезают федеральные институты, региональная бюрократия, силовые ведомства, религиозные структуры и элитные группы, которые тоже будут участвовать в любом транзите власти. Общество сводится к родству, страху и накопленной мести.
Почти отсутствует и современная политика памяти самой Чечни. За два десятилетия здесь был создан официальный нарратив о завершении войны, восстановлении Грозного, роли Ахмата Кадырова и союзе с федеральным центром. В этой версии прошлого лояльность России объясняется опытом разрухи 1990-х годов и обещанием не допустить повторения войны.
FP такая конструкция
В статье есть фактическое ядро. Чеченская система действительно персонализирована, родственники главы республики получают высокие должности, вопрос преемственности остается открытым. Однако FP превращает обозначенные риски в почти готовый сценарий новой войны.
Перед нами пример борьбы за будущее через интерпретацию прошлого. Американское издание возвращает Чечню в образе незавершенного конфликта России, Украина получает роль внешнего покровителя ичкерийского проекта, а память о войнах становится политическим ресурсом.
Foreign Policy участвует в борьбе за нарративы и сценарии развития событий в Чеченской Республике, заранее распределяя исторические роли и линии нового конфликта. И все подается западной аудитории.
* — деятельность организации «Чеченская республика Ичкерия» в России признана террористической.
@inmemorych