КАВКАЗ ВНУТРИ РАСПАДА: ПОЧЕМУ СССР ЗАКОНЧИЛСЯ, НО НЕ ДЛЯ ВСЕХ

По поводу интервью Пааты Закареишвили. Оно — выше.

На самом деле интервью не столько о смене патриарха или войне с Абхазией. Оно, на мой взгляд, глубже. Весь Кавказ формально живёт после распада СССР, но по сути до сих пор находится внутри этого распада. Он продолжается в границах, страхах, памяти о войнах (и после них), в церковных речах и в привычке видеть в соседе угрозу.

Смена патриарха в Грузии — хороший индикатор такого состояния. Шио набрал 22 голоса из 39, и хотя он победил, почти половина архиереев голосовала за другую политическую линию. Это значит, что Грузинская церковь больше не монолит. При долгом правлении Илии II у неё было огромное общественное доверие, но новый патриарх входит в пространство с гораздо меньшим запасом доверия и под более пристальным контролем. И судя по первым шагам, церковь сразу взяла курс на жёсткий национализм: риторика против мигрантов, разговоры о демографии, резкие формулы о роли женщины и семье. Так она пытается укрепить свой авторитет. Или возвращается к аутентике?

Откуда вообще берётся такая модель национализма? Закареишвили отвечает: из советского наследия, изоляции и постимперской травмы. Весь Кавказ живёт страхом исчезновения — потерять землю, язык, историческую память, политическую субъектность. Грузины, абхазы, осетины — каждая сторона считает свою боль главной, а чужую воспринимает как просто политический аргумент против себя. В итоге постсоветское пространство превращается в соревнование травм, где никто не хочет слышать другого.

Грузино-абхазский конфликт — одна из самых показательных зон этого незавершённого распада. Его нельзя свести к одной причине. С грузинской стороны он часто выглядит как конфликт с Россией, а с абхазской и осетинской — как межэтнический и внутренний. На практике все эти измерения давно переплелись: война, развал советской "федерации", российский фактор, международная изоляция Абхазии, боль грузин от потери территории и страх абхазов вернуться под власть Тбилиси — всё это один тугой узел.

Как только какой-то конфликт на Кавказе объявляют проблемой национальной безопасности, собеседник автоматически превращается во врага, за которым нужно следить. Пространство для переговоров сужается, и любой шаг навстречу начинает выглядеть как слабость.

Отдельная история — политика памяти. Для грузин 1993 год — это поражение от российского империализма и потеря Абхазии. Для абхазов — победа в войне за выживание и обретение политической субъектности. Эти две версии прошлого живут параллельно и почти не пересекаются. Нельзя говорить о будущем, не признав хотя бы сам факт, что у другой стороны своя правда. Закареишвили предлагает оставить споры о прошлом в стороне и сосредоточиться на практических вещах — свободе перемещения, документах, гуманитарных контактах. Это понятно с точки зрения конфликтолога, но у этого подхода есть уязвимость. Или хотите — слабость. Для людей, переживших войну, прошлое — живая часть их самих. Для абхазов 1993 год — это право на собственный голос, для грузинских беженцев — потеря дома. Поэтому разговор о будущем возможен только через аккуратную работу с памятью, а не через её вытеснение.

Наконец, стоит спросить: кому выгодна нынешняя неопределённость? Ответ — всем. Тбилиси может говорить о территориальной целостности и внешнем вмешательстве. Сухуму — об угрозе со стороны Грузии и опираться на Россию как на гаранта безопасности. Москва получает удобный инструмент влияния на весь регион. Западные игроки используют конфликт как часть своей повестки безопасности на Чёрном море и Южном Кавказе. В такой системе неопределённость становится рабочим режимом, который всех в чём-то устраивает.

@inmemorych