Черкизон как место памяти. Почему фильм о рынке стал фильмом о «лихих 90-х»Отложим ненадолго Кавказ. Я на днях посмотрела мини-сериал «Черкизон. Ад и рай новой России». И он на меня неожиданно произвел впечатление.
Сериал вышел на Okko 19 августа 2025 года. Режиссер и автор сценария — Вадим Ватагин. Формально это трехсерийный фильм о Черкизовском рынке и Тельмане Исмаилове.
Структура сериала задает точную рамку. Три серии называются «Рай», «Ад» и «Чистилище». Сначала — витрина богатства, гламур, звезды, деньги, патронаж, образ предпринимателя новой эпохи. Затем — внутренняя система рынка, эксплуатация, контрабанда, теневая экономика, зависимость тысяч людей от пространства, которое жило по собственным правилам. В финале — падение империи, закрытие рынка, уголовные дела, демонтаж старой модели.
Черкизовский рынок важен как место памяти без памятника. У него нет официальной мемориальной формы, зато есть сильный культурный образ. Для одних Черкизон был пространством выживания, дешевой торговли, мигрантских сетей, социальных лифтов и быстрых денег. Для других — символом беззакония, криминальной экономики, серого импорта, слабости институтов и почти автономной власти внутри города.
Ежедневно Черкизон посещали 100–120 тысяч покупателей. К моменту закрытия там работало более 100 тысяч человек. Годовой доход владельцев в 2009 году оценивали примерно в 350 млн долларов. Масштаб потрясает.
В этом смысле Черкизон стал одной из самых точных материальных метафор постсоветского перехода. После распада прежней системы государственные правила были крайне слабыми, новые еще не оформились. Порядок создавали посредники, охрана, неформальные платежи, этнические торговые сети, личные связи и патрон-клиентские вертикали. В сериале несколько раз упоминаются «крепкие парни с Кавказа», но их этническую принадлежность никто не уточняет.
Фильм выводит эту память за пределы криминальной хроники. Вадим Ватагин в интервью Metro говорил, что не хотел делать однозначный фильм о преступности. Черкизон был противоречивым явлением. Рядом с контрабандой и криминальными сюжетами стоял факт, что рынок кормил огромное количество семей в период экономической нестабильности.
Поэтому память об этом рынке — это память о времени, когда люди выживали в новых условиях, часто без защиты государства. Рынок становился работодателем, социальной инфраструктурой, каналом миграции, школой торговли и территорией зависимости. Без спойлеров: отдельно посмотрите, как через сериал проходит линия простого школьного учителя.
Фигура Тельмана Исмаилова в фильме предстает как образ постсоветского магната. Он соединяет рынок, шоу-бизнес, политику, меценатство,
закрытые группы влияния, личную роскошь и демонстративное богатство. Вокруг него собирается характерный сюжет эпохи: стремительный взлет, публичный блеск, закрытая экономика влияния, затем резкий крах и утрата прежнего ресурса. В сериале звучит точный вопрос: кто романтизирует 90-е годы в России? «Это же время ежедневного унижения».У Ольги Малиновой можно найти статьи о мифе «лихих девяностых». Она показывает, что в политическом дискурсе 2000-х 1990-е оформились как объяснительная рамка: слабое государство, социальные потери, хаос, бедность, криминализация, унижение и необходимость нового порядка.
В англоязычной литературе Allyson Edwards и Roberto Rabbia рассматривают «wild nineties» как своего рода «избранную травму» современной России. На этом контрасте и выстраивается современная память: Великая Отечественная война дает образ славы и единства, 1990-е — образ распада, потери контроля и болезненного перехода.
Закрытие Черкизовского рынка в 2009 году становится символическим финалом этой эпохи. Официально звучали санитарные претензии, вопросы контрабанды, проверки Роспотребнадзора, судебные решения. Политически это выглядело как возвращение государства в пространство, которое долго существовало по собственным правилам.
Сериал показывает, как в современной России память о «лихих 90-х» продолжает объяснять запрос на порядок, контроль, стабильность и сильные институты.
@inmemorych