ИМ @imi_mgimo
Showing posts older than #2673 · Back to latest
▪Инцидент с беспилотником в Лейпциге всерьёз рассматривается немецким руководством как повод для новых санкционных механизмов или иных ограничительных мер в отношении России, в том числе Русского дома науки и культуры в Берлине и российских дипломатов. Правительство Фридриха Мерца, очевидно, будет пытаться увязывать возможные меры именно с этим инцидентом, традиционно не особенно заботясь о предоставлении доказательств.
▪Возможная реакция немецких властей напрямую связана и с внутриполитической динамикой — прежде всего с выборами в Саксонии-Анхальт 6 сентября. Высока вероятность не просто победы «Альтернативы для Германии», но результата, который позволит сломать так называемый брандмауэр вокруг АдГ и сформировать земельное правительство, возможно, даже только из представителей партии. Это станет серьёзным ударом по позициям федерального канцлера, рейтинг которого остаётся на уровне 16%, тогда как рейтинги ХДС в Саксонии-Анхальт также продолжают снижаться.
▪В условиях возможного политического кризиса Мерц пытается ещё раз раскрутить фактор «российской угрозы» и развернуть против АдГ информационную кампанию, обвиняя партию в том, что её курс на нормализацию российско-германского диалога играет на руку недружественным силам. Однако подобные провокации редко приводят к серьёзной коррекции рейтингов: сторонники АдГ изначально исходят из того, что правительство и мейнстримные, так называемые картельные партии будут делать всё, чтобы ей помешать, поэтому подобные информационные вбросы воспринимаются ими с изрядной долей скепсиса.
▪Главный редактор журнала Сергей Маркедонов рассматривает международную политику как пространство интерпретаций. Международная и региональная безопасность зависит не только от распределения сил, средств и ресурсов, но и от того, как участники мировой политики понимают намерения, угрозы и возможности друг друга.
▪Дарья Гришина и Александр Соловьёв исследуют генезис и трансформацию концепции «русской угрозы» в Корее — от её формирования при участии внешних акторов до постепенного угасания в первой четверти XXI века.
▪Екатерина Михайленко анализирует эволюцию «ядерного дискурса» в политической науке, выделяя исследования стратегического контроля над вооружениями, ядерного нераспространения и разоружения, а также критические исследования.
▪Пекка Кауппала рассматривает трансформацию образа России в Финляндии, где со второй половины 2022 года образ России как противника начинает приобретать доминирующее значение.
▪Лидия Кулик исследует то, как Индия видит себя и свою роль в мире, а также образы США, Китая, Пакистана, Британии, России и Израиля. В отличие от осторожной и взвешенной официальной позиции, в экспертном пространстве превалируют более разнообразные и подчас категоричные оценки.
▪Арчил Сихарулидзе и Нино Скворцова анализируют понятие «политический заключённый» в грузинской политике, сопоставляя политические нарративы с правовыми стандартами и практикой ЕСПЧ.
▪Дилан Пэйн Ройс изучает изменение отношения США к России через риторику Конгресса и расхождения между классификациями российского политического режима.
▪Миках Йинпанг Бави Зинг и Алиса Шишкина исследуют дискурс западных медиа о российско-африканских отношениях и его влияние на дипломатический диалог России со странами Африки.
▪Никита Липунов анализирует технологические компетенции Норвегии и Финляндии в Арктике как символический капитал, конвертируемый в особый союзнический статус в восприятии США.
▪Максим Савиных исследует образы Ирана в восприятии пяти администраций США и роль мифов о «международном сообществе» и «государствах-изгоях» в формировании американского подхода к Тегерану.
▪Сергей Гриняев анализирует медийные образы России в Балтийско-Скандинавском макрорегионе и их роль в секьюритизации региональной повестки после 2022 года.
▪Руслан Мамедов и Алина Киселёва рассматривают отношения Сирии и Лиги арабских государств в 2017–2024 годах, показывая расхождение между официальным дискурсом арабской солидарности и реальной политикой государств ЛАГ.
▪Завершает номер рецензия Кирилла Галкина «"Отмена" России как стратегия: новая логика конфронтации» на книгу Андрея Цыганкова “Canceling” Russia: The Ukraine War and the Rise of the Western Hawks.
▪Качественная трансформация военно-политического курса Финляндии с 2022 года сопровождалась интенсивной милитаризацией и не менее интенсивной секьюритизацией России руководством государства и ведущими СМИ, особенно в части гибридных угроз.
▪Отказавшись от военного неприсоединения, Хельсинки начал ускоренную интеграцию в систему НАТО. Нынешнее финское руководство активно секьюритизирует Россию, воспринимая её как «экспансионистскую и империалистскую державу».
▪Вступление в НАТО безусловно открыло новые возможности для милитаризации Финляндии, однако членство в военном блоке per se не обязательно ведёт к усилению секьюритизации. Динамика милитаризации и секьюритизации в Финляндии после 2023 года показывает, что членство в НАТО — лишь звено в «спирали секьюритизации», мультипликатор, но не первопричина.
▪Движущей силой здесь выступает восприятие угроз малой державы, обусловленное стратегической культурой республиканского реализма. Она подразумевает, что Финляндия стремится обеспечивать состояние недоминирования в системе региональной и общеевропейской безопасности — иными словами, она стремится к военно-политическому сдерживанию России.
▪«Спираль секьюритизации» со стороны Финляндии — теперь под флагом НАТО — закономерно создаёт «дилемму безопасности», вынуждая Россию усиливать военное присутствие на Северо-Западе, что воспринимается финнами как подтверждение их тезиса об «угрозе с востока». Такая тенденция создаёт риски непреднамеренной эскалации в Балтийском море и в Скандинавско-Балтийском регионе в целом.
▪Секьюритизация России со стороны политического руководства государства и ведущих СМИ, которые пользуются высоким доверием у финнов, резонирует с подавляюще негативным восприятием российской политики среди населения, которое подпитывается отрицательными сегментами коллективной памяти об истории двусторонних отношений. В этом смысле страх и недоверие — базовые эмоции финнов по отношению к России на нынешнем этапе. На период активного военного противоборства на Украине они видятся неизменными. Блоковый статус Финляндии — ещё более долгосрочная константа, которая фиксирует не только военно-политический, но и идентитарный выбор финнов в пользу Запада.
▪Тем не менее не стоит забывать и об «аксиоме» российско-финляндских отношений — географии. Любые межгосударственные отношения, как учит история, никогда не бывают статичны. Заявления президента Стубба о необходимости возобновления отношений с Москвой указывают на переходный характер нынешней конфронтации, но как надолго она затянется — вопрос открытый.
▪Ситуацию усугубляет диаметрально противоположное видение постконфликтного урегулирования и роли Украины в будущей системе региональной безопасности. Хельсинки, перенося свой подход к обеспечению национальной безопасности на общеевропейский уровень, категорически настаивает на полной интеграции Украины в ЕС и НАТО, чтобы «сдерживать Россию» в будущем. Это говорит о глубинном непонимании российских стратегических интересов.
▪Падение рейтинга федерального канцлера Фридриха Мерца обусловлено целым комплексом нерешённых социально-экономических проблем. Среди ключевых факторов — неудовлетворительное состояние немецкой экономики, рост госдолга и военных расходов, в том числе на Украину. Обещанные Мерцем решительные реформы пока не привели к реальным сдвигам.
▪Большинство важных преобразований буксует на этапе обсуждения, а правительство демонстрирует неуверенность. Дополнительным ударом по позициям канцлера стали недавние кулуарные кадровые перестановки, вызвавшие непонимание даже среди однопартийцев по ХДС.
▪Если по итогам выборов в Саксонии-Анхальт «Альтернатива для Германии» сумеет сформировать местное правительство — самостоятельно или в коалиции с другими силами, например с Союзом Сары Вагенкнехт, — это окончательно подорвёт позиции действующего канцлера.
▪После победы на парламентских выборах власти Армении не снизили накал политической борьбы: уголовные дела были возбуждены или актуализированы против ряда оппозиционных политиков. Команда Никола Пашиняна по-прежнему стремится сохранять легитимность «революционной силы», выстраивая жёсткое противопоставление власти и лагеря «бывших», «контрреволюционных» и «реваншистских» сил.
▪Действующая власть нарушила негласное табу, которое годами соблюдалось в Армении: до «бархатной революции» бывших руководителей страны не преследовали. Теперь борьба с ними превратилась не только в инструмент политической санации, но и легитимации правительства, озабоченного продлением своего пребывания у власти.
▪Помимо внутриполитических причин, важен и карабахский фактор. После признания принадлежности Нагорного Карабаха Азербайджану власти продвигают идеологию «Реальной Армении», а политика «миацума» объявлена чуждой национальным интересам. В новой правительственной программе речь идёт о завершении карабахского движения — власти всеми силами пытаются закрыть карабахский гештальт.
▪В этом контексте Роберт Кочарян и Серж Саргсян остаются двумя живыми символами карабахского дела. «Бывшие» для сегодняшней армянской власти олицетворяют идеологию «миацума», которая в Ереване фактически объявлена вне закона.
▪Реконфигурация политического и идеологического пространства Армении продолжается, а вместе с ней — поляризация общества и политической элиты. Но нарушение негласного табу на неприкосновенность «бывших» — оружие обоюдоострое: есть риск, что в будущем оно может поранить и сегодняшних.
▪Выстраиваемая Касым-Жомартом Токаевым система управления предполагает усиление зависимости парламента от президентских компетенций. Новая конституция, с одной стороны, усиливает позиции президента, с другой — сужает политическое разнообразие.
▪Смена политической конструкции теоретически может облегчить проведение анонсированных масштабных преобразований за счёт оперативной обработки парламентом президентских инициатив.
▪Хотя уровень доверия к Токаеву в последние годы снизился, он по-прежнему обладает достаточным кредитом доверия для продвижения своей программы. Однако этот ресурс ограничен — всё будет зависеть от конкретных результатов.
▪Это уже шестой визит Мин Аун Хлайна в Россию и первый — в качестве избранного президента Мьянмы. Поездка способствует его легитимизации как главы государства на фоне политического давления Запада.
▪Переход власти осуществлялся законным путём: мьянманские военные, обладающие квотой в парламенте, задействовали конституционный механизм, а до этого пытались решить вопрос консенсусно, в том числе через суды. США и их союзники всё равно назвали произошедшее «военным переворотом», после чего последовали жёсткие санкции (заморозка зарубежных активов, торговые эмбарго, рестрикции против мьянманского бизнеса).
▪Незадолго до визита Мин Аун Хлайна в Россию АСЕАН отказалась от дискриминационной практики исключения политических представителей Мьянмы из мероприятий объединения. Возобладал прагматичный подход — без Мьянмы невозможно решать региональные проблемы, а её изоляция подталкивает страну к ориентации на Китай, что угрожает позициям Вьетнама и Сингапура.
▪Приход талибов к власти в 2021 году не вызвал в Центральной Азии такого алармизма, как в 1996 году. Прошедшие пять лет показали, что движение не порождает для соседей каких-то новых рисков и угроз: в Афганистане существенно повысился уровень безопасности, новые государственные институты способны контролировать территорию страны и снижать присутствие международных террористических групп.
▪Новая ситуация в Афганистане ведёт и к переоценке инвестиционного климата, активизировалась работа по трансафганским транспортным и энергетическим проектам. Серьёзным препятствием остаётся пограничный конфликт Афганистана и Пакистана, однако пока этот конфликт, напротив, стимулировал рост товарооборота между Афганистаном и странами региона. Наиболее активно с Кабулом работают Узбекистан и Туркменистан, активен и Казахстан.
▪Казахстан и Киргизия ещё в 2023–2024 годах исключили движение талибов из национальных списков террористических и экстремистских организаций. В Узбекистане и Туркменистане соответствующие списки в открытом доступе отсутствуют, и этот вопрос не артикулировался; только в Таджикистане движение талибов пока остаётся запрещённым.
▪В отношениях Душанбе и Кабула сохраняются исторические, этнические и религиозные шероховатости. В Таджикистане сильны настроения этнической солидарности с афганскими таджиками, а светский характер государства определяет настороженное отношение к теократической системе Исламского Эмирата Афганистан.
▪В Душанбе существуют опасения, что приход к власти в соседней стране сторонников радикального ислама может послужить примером для местных радикалов. Однако талибы оказались заняты созданием собственного государства, не претендуя на экспорт своего опыта за пределы своей страны.
▪Несмотря на сохраняющиеся проблемы, в афгано-таджикистанских отношениях постепенно начинают преобладать практические интересы. После 2021 года в несколько раз вырос экспорт электроэнергии из Таджикистана в Афганистан, есть позитивная динамика товарооборота, обсуждается маршрут Иран — Афганистан — Таджикистан и налажено антитеррористическое взаимодействие спецслужб. Поэтому можно говорить о том, что шероховатости постепенно сглаживаются.
▪У европейских попыток запретить несовершеннолетним социальные сети есть управленческая подоплёка. В Брюсселе слабо представляют, как подходить к решению вопросов цифровизации, и в духе типичной евробюрократии начинают регулировать эту сферу.
▪В случае с соцсетями удобным оказалось сделать звучный социально ориентированный шаг, заодно вводя практику регулирования информационного пространства как такового. Ситуация усугубляется тем, что страны ЕС во многом остаются в числе отстающих в освоении цифрового пространства: собственных соцсетей у европейцев нет, других платформ немного, а рычагов воздействия мало.
▪Поэтому регулирование начинается с того, что можно продать публике как социальные меры. Правительства стран ЕС сталкиваются с огромным объёмом вопросов, для быстрого и здравого решения которых просто не хватает сил, и выбирают точечные проблемы, где можно показать обществу свою активность и заинтересованность.
This post (sticker, poll or similar) has no web preview. Open in Telegram
▪Тенденция к наращиванию военных расходов наблюдается практически во всех странах Восточной Европы, причём она не всегда прямо коррелирует с обеспокоенностью «российской угрозой». В большей степени речь идёт об общей европейской тенденции: росте значимости вопросов безопасности, увеличении числа и глубины рисков и отсутствии инструментов быстрого антикризисного реагирования.
▪Для бюрократического процесса наиболее ясным и понятным инструментом остаётся повышение классической безопасности, в том числе рост военных расходов. Тем более что этим фактором удобно объяснять неблагоприятную социально-экономическую ситуацию и сокращение социальных расходов необходимостью готовиться к «российской угрозе», даже если её реально нет.
▪Положение восточноевропейских стран в военно-промышленной цепочке в значительной степени предопределяется внутренними и внешними структурными факторами, поэтому желание элит играет здесь не слишком большую роль. Вопрос дронов, напротив, может использоваться в зависимости от того, хотят ли они привлечь к себе больше или меньше внимания со стороны «старших товарищей».
▪Германия переживает процессы секуляризации и, в принципе, может быть названа постхристианской страной. При этом рост церковных доходов на фоне сокращения числа верующих можно объяснить наличием богатых анонимных жертвователей, меценатов и других христианских активистов среди католиков и протестантов.
▪По закону Германия остаётся светским государством, где церковь отделена от государства. Правящий консервативный Христианско-демократический союз, несмотря на название, также заметно отошёл от своих религиозных корней.
▪Тенденция к секуляризации не обошла стороной и ХДС. Одним из её проявлений стало признание однополых браков при канцлере Ангеле Меркель.
▪Мекканское соглашение предусматривает, что вооружённое нападение на одно из государств-участников будет рассматриваться как нападение на всех. Однако его текст не опубликован, а конкретные объёмы и характер поддержки в случае кризиса, по словам главы МИД Турции Хакана Фидана, будут определяться в ходе политических консультаций.
▪Подразумевает ли соглашение создание механизмов, сопоставимых с НАТО, неизвестно. Опыт «Щита полуострова» показал, что декларативные обязательства без проработанной институциональной структуры не обеспечивают реальную эффективность совместной обороны. В случае с Мекканским соглашением осуществить это будет ещё более сложно из-за проблем координации армий столь разных по составу, вооружениям и уровню боевой подготовки, а также военным доктринам.
▪Вопрос направленности нового альянса остаётся открытым. Его можно интерпретировать как антиизраильский, учитывая риторику Турции и Пакистана, однако главным военным противником самого Пакистана остаётся Индия. С другой стороны, соглашение может иметь и антииранскую направленность. Для Саудовской Аравии реальная угроза исходит скорее от Тегерана, чем от Тель-Авива, а возможность поддержки Турции и Пакистана может служить фактором сдерживания.
▪Так или иначе, соглашение обозначило контуры новой архитектуры региональной безопасности: с одной стороны, формируется ось Турции, Саудовской Аравии и Пакистана, с другой — прослеживается блок вокруг I2U2, включающего ОАЭ, Израиль и Индию.
▪Пока речь идёт лишь о контурах политических блоков, а не о жёстких альянсах. В ближайшие годы региональные коалиции, вероятно, будут носить в значительной степени ситуативный характер и развиваться через двусторонние и трёхсторонние соглашения, открытые для новых участников. Это может стать как шагом к всеобъемлющей региональной архитектуре безопасности, включающей Иран, монархии Персидского залива и, возможно, Израиль, так и привести к сохранению нестабильности и усилению поляризации через формирование более жёстких блоков.
▪Мекканское соглашение стало эпохальным: оно наметило контуры нового расклада сил в регионе, хотя пока не имеет значительного наполнения и является в большей степени политическим манифестом; кроме того, соглашение подобного содержания и формата заключили только страны региона, без участия внерегиональных игроков. Эскалация в Персидском заливе показала, что надежда на американский «зонтик» стала опасной иллюзией и вопросы региональной безопасности нужно решать тем, кто в этом регионе живёт.
▪Миграционный кризис в испанской Сеуте удалось в основном погасить на ранней стадии: большая часть мигрантов вернулась в Марокко, часть осталась на территории эксклава в надежде позднее перебраться в континентальную Европу. При этом сама ситуация показала, насколько быстро локальный эпизод способен вновь актуализировать для ЕС тему миграционной угрозы.
▪В отличие от кризиса 2015 года, практически никто из значимых европейских политических сил не призывал предоставить прибывшим возможность остаться в ЕС. Рассуждения об экономической пользе миграции и гуманитарной помощи отошли на периферию, тогда как европейские партнёры призывали Мадрид действовать жёстко и без колебаний.
▪Хотя масштаб событий в Сеуте был несопоставим с 2015 годом, реакция европейских политиков оказалась подчеркнуто жёсткой. Кризис продемонстрировал приоритет секьюритизации над принципом открытости миграционной политики: привычные для ЕС явления и атрибуты всё чаще воспринимаются прежде всего как источники угроз, а не возможностей.
▪Ситуация в Сеуте в этом смысле ближе не к миграционному кризису 2015 года, а к экономическому кризису 2008 года, выявившему различия между Севером и Югом ЕС. В отличие от Греции, Испании удалось разрешить проблему в сравнительно короткий срок. Однако грозные окрики из балтийского бассейна в средиземноморский слабо соотносятся с идеалами европейского проекта.
▪Динамику грузинской государственности после 1991 года можно рассматривать через смену постсоветских порядков и теорию «периферийного реализма». Каждый порядок создавал для Грузии свой набор ограничений и возможностей, внутри которых национальные элиты принимали стратегические решения.
▪В рамках «беловежского порядка» рациональной для Тбилиси была стратегия сохранения рабочих отношений с Россией при попытках балансировать её влияние с помощью евроатлантических структур. Политика Эдуарда Шеварднадзе в целом соответствовала этой адаптивной логике, хотя уже тогда формировался потенциал будущей конфронтации.
▪После «Революции роз» руководство Михаила Саакашвили взяло курс на ускоренную евроатлантическую интеграцию. Рассчитывая на безусловную поддержку Запада, Тбилиси фактически перешёл к стратегии «периферийного идеализма», игнорировавшей ограничения, связанные с географическим положением страны и региональным балансом сил.
▪Конфронтационный курс получил и соответствующее идеационное обеспечение. Историческая политика выстраивалась вокруг европейской идентичности Грузии, противостояния внешнему давлению с севера и негативной оценки советского наследия. Это создавало завышенные ожидания быстрого разрыва с Россией и беспрепятственного вхождения в западные структуры.
▪Приход «Грузинской мечты» в 2012 году обозначил переход к «периферийному прагматизму»: отказу от конфронтационной риторики в адрес Москвы и нормализации отношений прежде всего ради поддержания национальной экономики. Экономическое российское и политическое западное направления во внешней политике при этом были разделены.
▪Это разделение сохранилось и после 2022 года. Несмотря на давление евроатлантических структур, Тбилиси не присоединился к антироссийским ограничениям, объясняя такую позицию соображениями национальной безопасности и высокими рисками обострения отношений с Москвой.
▪Устойчивость нынешнего курса объясняется в том числе запросом значительной части грузинского общества на стабильность отношений с Россией как условие социально-экономической стабильности. Однако при усилении конкуренции между центрами силы пространство для сочетания российского и западного направлений может существенно сузиться.
▪В Брюсселе сосредоточились на повышении эффективности уже введённых мер, поскольку возможностей для расширения секторальных санкций не осталось. Новые рестрикции затронут как российские, так и зарубежные организации-посредники: в 21-й пакет ЕС уже включены 15 компаний из Китая и ещё 11 структур из пяти других государств.
▪Эффект от очередных рестрикций, скорее всего, окажется краткосрочным, а адаптация к ним займёт около полутора месяцев. С 2022 года бизнес России и стран-партнёров полностью приспособился к санкционному давлению и умеет оперативно реагировать на блокировку посреднических структур.
▪Новые рестрикции продолжат называть пакетами, однако это обусловлено лишь юридическими причинами: речь идёт о пакетном внесении поправок в уже существующие документы. Спектр запретов будет сужаться, а санкции станут точечными и затронут конкретные компании, банки и физических лиц.
▪Высокая чувствительность санкций для национальных экономик всё чаще заставляет спорить с ними даже те страны, которые ранее безоговорочно поддерживали курс Брюсселя.
