Post #57
81
Обещала тебе списки. Сегодня – из тоскливой повести, которая будто была написана, чтобы опровергнуть фразу «трудные времена рождают сильных людей».
Юрий Трифонов «Дом на набережной»
Как тебе язык, а главное – как тебе эта вязкая антирадость, это отсутствие всякой искры, даже когда речь о юности? Я не могу назвать повесть безжизненной, потому что жизнь там есть, она кипит, вернее, копошится, но из нее как будто высосали всё, что было в ней прекрасного.
Ещё фан факт: дом правительства (первый элитный ЖК Москвы, так сказать, ещё начала 30-х годов ХХ века, недалеко от Кремля) после выхода этой повести все стали называть Домом на набережной.
Но список всё ещё прекрасен. Да же?
#lists
Почти четверть века назад, когда Вадим Александрович Глебов еще не был лысоватым, полным, с грудями, как у женщины, с толстыми ляжками, с большим животом и опавшими плечами, что заставляло его шить костюмы у портного, а не покупать готовые; когда у него еще не было мостов вверху и внизу во рту, врачи не находили изменений в кардиограмме, говоривших о сердечной недостаточности и начальной стадии стенокардии, когда его еще не мучили изжоги по утрам, головокружения, чувство разбитости во всем теле, когда его печень работала нормально и он мог есть жирную пищу, не очень свежее мясо, пить сколько угодно вина и водки, не боясь последствий, не знал, что такое боли в пояснице, возникающие от напряжения, переохлаждения и бог знает еще отчего; когда он не боялся переплывать Москву-реку в самом широком месте, мог играть четыре часа без отдыха в волейбол, когда он был скор на ногу, костляв, с длинными волосами, в круглых очках, обликом напоминал разночинца-семидесятника; когда он часто сидел без денег, зарабатывал как грузчик на вокзале или колол дрова в замоскворецких двориках, когда он голодал, была опасность, что начинается чахотка, его посылали в Крым, и все обошлось; когда еще были живы отец, тетя Поля и бабушка и все жили в маленьком домишке на набережной, на втором этаже, где кроме них жили еще шесть семей и в кухне стояло восемь столов; когда он любил петь песни с девчатами, когда его звали не Вадимом Александровичем, а Глебычем и Батоном; когда он только еще мечтал, томясь бессонницей и жалким юношеским бессилием, обо всем том, что потом пришло к нему, не принеся радости, потому что отняло так много сил и того невосполнимого, что называется жизнью; в те времена, почти четверть века назад, был такой профессор Ганчук, была Соня, были Антон и Левка Шулепников, по прозвищу Шулепа, с которыми Вадим Александрович жил по соседству, были разные другие люди, понемногу исчезнувшие, и был он сам, непохожий на себя и невзрачный, как гусеница. А о Марине не было и помину.
Юрий Трифонов «Дом на набережной»
Как тебе язык, а главное – как тебе эта вязкая антирадость, это отсутствие всякой искры, даже когда речь о юности? Я не могу назвать повесть безжизненной, потому что жизнь там есть, она кипит, вернее, копошится, но из нее как будто высосали всё, что было в ней прекрасного.
Ещё фан факт: дом правительства (первый элитный ЖК Москвы, так сказать, ещё начала 30-х годов ХХ века, недалеко от Кремля) после выхода этой повести все стали называть Домом на набережной.
Но список всё ещё прекрасен. Да же?
#lists
