𝐋'𝐄𝐌𝐏𝐈𝐑𝐄 || 𝐃𝐔 𝐒𝐀𝐈𝐍𝐓 𝐏É𝐂𝐇𝐄𝐔𝐑.

ЧИЩУ И НАБИРАЮ КОННЕКТ.

те кто остаётся:

те кто хочет заключить коннект:

Разве так бывает? Как можно быть настолько равнодушной тварью к тому, что по твоей указке чьё-то дыхание просто перетлело? А его голос всё шепчет: «А ты уверена, что с тобой всё в порядке? Уверена, что ты - это всё ещё ты?» Я не знаю, что страшнее - то, что я пустила его кровь на холодный мрамор, или то, что я не чувствую ни капли раскаяния. Может, во мне всё сдохло ещё задолго до той ночи? Может, я потеряла душу раньше, чем осознала это, а грех просто вскрыл гнойник? Но самое жуткое - это осознание, которое пришло ко мне сегодня. Я вгрызаюсь ногтями в этот пергамент, потому что пальцы сводит от дикой правды: та ночь не была финалом. Это был не нервный срыв, не случайность и не разовый кошмар. Это было только начало. Внутри меня больше нет барьера. Того самого тонкого стекла, которое отделяет человека от зверя. Я разбила его, и обратно эти осколки уже не собрать. Пустота в груди не просто молчит - она голодна. Она попробовала этот вкус, запомнила хруст, эту липкую теплоту на коже, и теперь она требует ещё. Я чувствую это каждой клеткой своего отравленного тела. Я иду по улице, смотрю на случайных прохожих, на бьющиеся жилки под чужой кожей, и больше не чувствую страха или жара. Только холодный, расчетливый отклик где-то в глубине живота. Мои руки, отнявшие однажды жизнь, теперь знают этот алгоритм. Они помнят движение. Они ждут сигнала. Его голос больше не спрашивает, осталась ли я собой. Теперь он отвратительно тихо смеётся и шепчет: «Кто будет следующим? Чью ещё жизнь ты втопчешь в грязь?» Я не просто не жалею о пролитой крови. Я с каким-то тёмным, завораживающим оцепенением понимаю: это произойдёт снова. Скоро. Очень скоро. И в следующий раз мрамор захлебнётся опять, а я даже не моргну. Этот пергамент впитывает всё, как впитывал кровь: я переступила порог. Я больше не человек. И назад дороги нет.

"Темно-алая кровь стекает тонкой струёй по его устам, очерчивая их границы, оставляя за собой дрожащий отблеск жизни, которая уходит с каждым мгновением. Она, как последний поцелуй, ложится на его лицо, растекаясь по щекам, будто небо плачет алыми слезами за тех, кто больше не увидит рассвет."

Его глаза... Ещё недавно такие живые, полные огня и света, теперь гаснут, словно свеча, оставленная под холодным ветром. Блеск, который прежде притягивал, становится всё тусклее, и этот процесс не остановить. В них уже нет ни страха, ни боли, ни усмешки - только бледная тень, как предвестник чего-то неизбежного.

Брюнетка смотрит на него. Создаётся ощущение что время застыло. Каждый миг длится бесконечно, каждый его вдох отдаётся эхом в её груди. Но дыхание становится тише, как будто само тело сдаётся, а жизнь уходит уступая своё законное место смерти. Эта тишина пугает девушку, студентку четвёртого курса больше всего, потому что она оставляет её юную совесть, чистую, ещё не тронутую до этого грехом убийства наедине с происходящим, с этой алой правдой, которая никогда не сотрётся с её рук.

Кровь продолжает течь, медленно заполняя пространство между ними. Её цвет, насыщенный и яркий, кричит громче любых слов, что жизнь из него уходит. И больше никогда не вернётся. Ведь она забрала её."

Он упал на мрамор. Холодный, белесый мрамор, который мгновенно и жадно впитал его багровый сок. Я стояла над ним и смотрела. Смотрела, как его глаза - те самые, что смотрели на меня с любовью и ложью, - превращаются в пустые стекляшки. Он дышал. Дышал и хрипел. Этот ублюдский, булькающий последний вздох, когда лёгкие наматывают собственную юшку. Воздух выходил из него с шипением, будто из пробитого кожаного меха. А потом - тишина. После минуты его болезненных стонов тишина ощущалась странно. Тьма, что стояла по углам комнаты, просто шагнула вперед, чтобы жрать его остывающее тело. Тьма тогда заговорила со мной. Я поклянусь чем угодно - мрамор под ним шевелился. С того момента всё изменилось. Изменилась я. Он снова говорит со мной. Его голос под черепом не орёт, не бьётся в истерике, не проклинает. Он просто шепчет мне в висок - ровно, отвратительно спокойно, преследуя на каждом шагу. Он постоянно напоминает, что я сделала. Напоминает, что я убила человека. Эта мысль должна жрать меня изнутри. Должна разрывать грудную клетку, как ржавый гвоздь, калёное железо, острый осколок. А мне - ни-че-го. Ни капли тоски. Ни грамма сожаления. Ни единой паршивой слезы, чтобы смыть эту дрянь с души. И вот от этого сучьего покоя меня колотит так, что зубы крошатся. Я смотрю на свои руки - те же пальцы, та же бледная кожа. Но я больше не чувствую их своими. Эти клешни отняли чужое дыхание. И вместо того чтобы зайтись в судорогах, сгореть до мяса или истечь собственной кровью от стыда, они... просто существуют. Без вины и боли. Правая рука, которая раньше умела творить чудеса - касаться, созидать, оживлять, - в тот миг превратила нечто прекрасное в прах, вымазавшись по локоть в чужой горячей юшке. Внутри - глухая, мертвецкая пустота, которая сожрала во мне всё человеческое и оставила гнить наедине с этой тишиной. Меня не пугает то что я убила. Меня пугает то, что мне - всё равно.

«Кровь не смывается. Тот, кто однажды забил человека и ничего не почувствовал, перестаёт быть человеком — внутри остается только тварь, которая распробовала чужую жизнь и теперь жаждет ещё.»

«Да, вот так, псина. Старайся лучше, если хочешь дожить до рассвета».

— Быстрее, — скомандовала она, сжимая его скальп так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Интенсивнее, или я найду способ сделать твою смерть такой же долгой и нудной, как твоя прелюдия.

— Да... именно так, — прошептала она, вжимая его лицо в себя с изящной жестокостью. — Задыхайся. Мне нравится чувствовать, как твои легкие горят, пока ты пытаешься угодить мне.

— Достаточно. Ты был почти сносен, — она достала шелковый платок и коротким жестом указала ему на его собственное лицо, испачканное её соками. — Приведи себя в порядок. Вид твоего удовлетворенного лица вызывает у меня тошноту.

— Живи, — бросила она через плечо.

«Надеюсь, ты запомнишь этот вкус надолго, — пронеслось в её голове с ядовитой усмешкой. — Вкус того, чего ты никогда не будешь достоин».

Тьма. Один из многочисленных борделей её империи, один из малого количества именно мужских борделей. Приглушённый свет комнаты, отсутствие лишних глаз. Тихая эротичная мелодия, чьи незамысловатые мотивы наполняют закрытое помещение лишённое окон и дверей.

— Сюда.

— Лижи.

— Приступай.

— Блять, ты меня сейчас разочаруешь, — выдохнула она, запрокинув голову. — Прекрати дрожать, как первокурсник перед первым экзаменом, и делай то, ради чего тебя сюда притащили.

«Он остался жив, но это было самым изощренным из её наказаний: заставить человека дышать в мире, где его гордость только что была превращена в пыль под каблуком уходящей женщины.»

https://t.me/ICONE_SERPENTARD

— Входите, — бросает Паркинсон скучающим, лениво-надменным тоном, даже не оборачиваясь. Она прекрасно знает, кто стоит за дверью; знает по самому характеру стука, по уверенности, с которой он вторгается в атмосферу её святилища.

— Внедорожник готов, — произносит он низко, отрывисто, привычно подчёркивая формальность момента.

***