| |𝐋𝐄 𝐏𝐑𝐄𝐌𝐈𝐄𝐑 𝐌𝐄𝐔𝐑𝐓𝐑𝐄.|
| |𝐒𝐎𝐍 𝐈𝐍𝐅𝐋𝐔𝐄𝐍𝐂𝐄.| |
"Темно-алая кровь стекает тонкой струёй по его устам, очерчивая их границы, оставляя за собой дрожащий отблеск жизни, которая уходит с каждым мгновением. Она, как последний поцелуй, ложится на его лицо, растекаясь по щекам, будто небо плачет алыми слезами за тех, кто больше не увидит рассвет."
Его глаза... Ещё недавно такие живые, полные огня и света, теперь гаснут, словно свеча, оставленная под холодным ветром. Блеск, который прежде притягивал, становится всё тусклее, и этот процесс не остановить. В них уже нет ни страха, ни боли, ни усмешки - только бледная тень, как предвестник чего-то неизбежного.
Брюнетка смотрит на него. Создаётся ощущение что время застыло. Каждый миг длится бесконечно, каждый его вдох отдаётся эхом в её груди. Но дыхание становится тише, как будто само тело сдаётся, а жизнь уходит уступая своё законное место смерти. Эта тишина пугает девушку, студентку четвёртого курса больше всего, потому что она оставляет её юную совесть, чистую, ещё не тронутую до этого грехом убийства наедине с происходящим, с этой алой правдой, которая никогда не сотрётся с её рук.
Кровь продолжает течь, медленно заполняя пространство между ними. Её цвет, насыщенный и яркий, кричит громче любых слов, что жизнь из него уходит. И больше никогда не вернётся. Ведь она забрала её."
Кусок пергамента, хранящий воспоминания о той грешной ночи. О той крови на её руках. О тех последних вздохах и его бездыханном теле на холодном мраморе. Ночь всё ещё воняет железом и сгоревшим воском. Она сжимает этот чёртов огрызок дрожащими пальцами, но от запекшейся грязи под ногтями уже не отмыться. Ничем и никогда. Кровь не смывается водой — она впитывается прямо в мясо, в суставы, в саму душу... если эта штука у неё вообще осталась. Она убила его. Она отправила его в ад, но, кажется, застряла в дверях вместе с ним. Если кто-то найдёт эту паршивую бумагу - не ищите её. Размытые кривые строки, выведенные последними остатками чернил, гласят:
Он упал на мрамор. Холодный, белесый мрамор, который мгновенно и жадно впитал его багровый сок. Я стояла над ним и смотрела. Смотрела, как его глаза - те самые, что смотрели на меня с любовью и ложью, - превращаются в пустые стекляшки. Он дышал. Дышал и хрипел. Этот ублюдский, булькающий последний вздох, когда лёгкие наматывают собственную юшку. Воздух выходил из него с шипением, будто из пробитого кожаного меха. А потом - тишина. После минуты его болезненных стонов тишина ощущалась странно. Тьма, что стояла по углам комнаты, просто шагнула вперед, чтобы жрать его остывающее тело. Тьма тогда заговорила со мной. Я поклянусь чем угодно - мрамор под ним шевелился. С того момента всё изменилось. Изменилась я. Он снова говорит со мной. Его голос под черепом не орёт, не бьётся в истерике, не проклинает. Он просто шепчет мне в висок - ровно, отвратительно спокойно, преследуя на каждом шагу. Он постоянно напоминает, что я сделала. Напоминает, что я убила человека. Эта мысль должна жрать меня изнутри. Должна разрывать грудную клетку, как ржавый гвоздь, калёное железо, острый осколок. А мне - ни-че-го. Ни капли тоски. Ни грамма сожаления. Ни единой паршивой слезы, чтобы смыть эту дрянь с души. И вот от этого сучьего покоя меня колотит так, что зубы крошатся. Я смотрю на свои руки - те же пальцы, та же бледная кожа. Но я больше не чувствую их своими. Эти клешни отняли чужое дыхание. И вместо того чтобы зайтись в судорогах, сгореть до мяса или истечь собственной кровью от стыда, они... просто существуют. Без вины и боли. Правая рука, которая раньше умела творить чудеса - касаться, созидать, оживлять, - в тот миг превратила нечто прекрасное в прах, вымазавшись по локоть в чужой горячей юшке. Внутри - глухая, мертвецкая пустота, которая сожрала во мне всё человеческое и оставила гнить наедине с этой тишиной. Меня не пугает то что я убила. Меня пугает то, что мне - всё равно.