𝐋'𝐄𝐌𝐏𝐈𝐑𝐄 || 𝐃𝐔 𝐒𝐀𝐈𝐍𝐓 𝐏É𝐂𝐇𝐄𝐔𝐑.: “⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃⁃

Комната утопает в густом, почти осязаемом мраке, который, кажется, сгущается с каждым мгновением. Если внутреннее чувство не обманывает, за окном давным-давно хозяйничает глухая, беспросветная ночь. Тяжёлые, плотные шторы жадно поглощают лунный свет, цедя в помещение лишь бледные, призрачные крохи - тонкие серебряные нити лунного света, которых отчаянно не хватает, чтобы разогнать эту давящую тьму.

Вокруг царит звенящая, гробовая тишина. Но эта беззвучность вовсе не приносит покоя: она лишь обнажает единственный звук, отзвуком бьющий прямо в виски. Оглушительный, загнанный, безумный стук её собственного сердца, готового вырваться в этот момент из грудной клетки.

Персефона стоит, всей спиной вжавшись в ледяную, шершавую гладь стены, словно пытаясь слиться с ней и исчезнуть. Как она здесь оказалась? Почему каждая клетка её тела пропитана липким, парализующим ужасом? Ответы погребены в сплошной, непроглядной амнезии. Память чиста и пуста, словно выжженная пустыня: ни единого обрывка воспоминаний о том, как она переступила этот порог, ни понимания того, чья тень заставила её кровь стынуть в жилах, а душу - уходить в пятки.

«Я сломаю тебя…»

Этот шёпот - ледяной, ядовитый, сочащийся нечеловеческой тьмой - проникает не через слух, а прямо под кожу. Казалось, каждый нерв её тела обнажился и обострился, пылая отчаянной уязвимостью. По позвоночнику - вверх и вниз - соскальзывают невидимые, хладные пальцы страха. Они сжимают её в удушающих объятиях, медленно, с наслаждением затягивая на самое дно тёмного, бездонного омута.

Тело подводит. Мышцы сковал незримый, тяжелейший панцирь. Брюнетка пытается сделать хотя бы шаг, отчаянно, до боли напрягает занемевшие ноги, но разум больше не управляет плотью. Всякая новая, ничтожная попытка вырваться из этого плена порождает внутри сокрушительный цунами паники, который с головой накрывает её, погребая под собой последние остатки надежды.

Изумрудный взгляд не просто блуждает - он в панике мечется из стороны в сторону, отчаянно ощупывая непроглядный мрак в надежде найти подтверждение тому, что она здесь одна. В первые мгновения иллюзия безопасности ещё держится, но затем её взор спотыкается и замирает, прикованный к дальнему углу напротив.

Там, в глубине тени, зарождается медленное, хищное движение. Силуэт отделяется от мрака и начинает приближаться, неслышно разрывая пространство. Вместе с ним комнату затапливает дыхание могильного холода - волны ледяного воздуха исходят прямо от незваного гостя, превращая его в сам источник стужи.

«Бежать!» - молнией бьёт в сознании единственная мысль, но очередная попытка сдвинуться с места разбивается вдребезги. Она бьётся в невидимой ловушке собственного тела, а он неизбежно сокращает дистанцию. Расстояние тает. До ушей Паркинсон доносится его хриплое, рваное дыхание, а каждый шаг отдаётся в её висках тяжелеющим, роковым эхом.

Секунды растягиваются в бесконечную, мучительную пытку. Кажется, ещё миг - и этот бесплотный кошмар пройдёт сквозь неё. Но нет. Замерев буквально в шаге, незнакомец останавливается. Сколько бы Паркинсон ни вглядывалась в тень перед собой, дефицит света делает свое дело: плотный покров ночи надежно скрывает черты его лица.

— Кто… кто ты, чёрт тебя поб… - вырывается у неё сорванный, дрожащий шепот.

Закончить фразу ей не дают. Обжигающе холодный, почти трупный палец мягко, но властно ложится на её губы, отдавая молчаливый приказ: замолчи. Голос застревает в горле. С её уст больше не слетает ни единого звука. Дразнить судьбу и играть с огнём - её стихия, её привычная стихия, но на этот раз противником выступает не пламя, а смертоносный, убивающий холод. И где-то на самом дне подсознания уже зреет жуткое предчувствие: из этой партии ей не выйти победителем.