«Да, вот так, псина. Старайся лучше, если хочешь дожить до рассвета».
— Быстрее, — скомандовала она, сжимая его скальп так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Интенсивнее, или я найду способ сделать твою смерть такой же долгой и нудной, как твоя прелюдия.
Ей было плевать на его комфорт. Ей было плевать на его «запыхался». В её мире были хищники и были инструменты. И пока этот инструмент исправно работал, она позволяла себе утопать в этом грязном, порочном восторге, чувствуя, как внутри натягивается струна, готовая вот-вот лопнуть. Когда ритм стал по-настоящему неистовым, грешница не потеряла лица. Она лишь сильнее выгнула шею, демонстрируя идеальную линию подбородка. Её стоны были не криками, а короткими, гортанными выдохами женщины, которая получает ровно то, что ей причитается по праву.
— Да... именно так, — прошептала она, вжимая его лицо в себя с изящной жестокостью. — Задыхайся. Мне нравится чувствовать, как твои легкие горят, пока ты пытаешься угодить мне.
В момент разрядки она не обмякла, как простушка. Её тело натянулось, как струна скрипки, а ногти глубоко, до крови, вошли в его плечи, оставляя клеймо её собственности. На мгновение она закрыла глаза, позволяя волне наслаждения смыть налет аристократического безразличия. Спустя минуту она оттолкнула его голову — небрежно, словно использованную салфетку.
— Достаточно. Ты был почти сносен, — она достала шелковый платок и коротким жестом указала ему на его собственное лицо, испачканное её соками. — Приведи себя в порядок. Вид твоего удовлетворенного лица вызывает у меня тошноту.
Девица поднялась с дивана с той невыносимой легкостью, с какой смахивают пепел с дорогого шелка. Никакой суеты, никаких лишних движений. Её пальцы, тонкие и хищные, привычно скользнули по кружеву белья, возвращая его на законное место, а короткий подол юбки лег идеально ровно — словно секунду назад здесь не разыгрывалась сцена животного подчинения. Она не смотрела на него. Смотреть на инструмент после использования — моветон.
— Живи, — бросила она через плечо.
Это короткое слово упало в тишину комнаты тяжелее, чем смертный приговор. В нем не было милосердия. В нем было лишь безграничное, ледяное снисхождение хозяйки к породистой, но порядком надоевшей псине. Она даровала ему жизнь не из доброты, а потому что марать руки о такое ничтожество было бы ниже её достоинства. Паркинсон направилась к выходу, чеканя шаг каблуками по паркету. Каждый стук отдавался в ушах мужчины похоронным звоном по его мужскому эго. Она уходила, забирая с собой весь кислород из комнаты, оставляя его захлебываться в собственном унижении и запахе её дорогих духов, смешанных с его собственным потом. У порога она на секунду замерла, но не обернулась. Лишь едва заметно повела плечом, словно стряхивая само воспоминание о его прикосновениях.
«Надеюсь, ты запомнишь этот вкус надолго, — пронеслось в её голове с ядовитой усмешкой. — Вкус того, чего ты никогда не будешь достоин».
Дверь за ней захлопнулась с сухим, окончательным щелчком. Она оставила его там — раздавленного, растоптанного, в полном одиночестве среди руин его собственной гордости. Для него это была жизненная драма, для неё — всего лишь удачный способ скоротать скучный вечер перед бокалом выдержанного спиртного.