Я оставила мысль о том, чтобы после каждого ридингового обсуждения делать более-менее полный текст со всем, что там нами отмечалось. Поэтому по итогам созвона о Бексиньском, где много всего всякого говорилось другими людьми (например, о симультанном контрасте или о вертикальной устойчивости), выпишу только свои пять копеек — о том, почему мне картины Бексиньского кажутся приятными и уютными, каким образом [по-моему] в них происходит снятие жуткого в пользу чего-то

ещё.

Первый ответ — переход и перевод из жуткого в возвышенное: перспектива, которая делает зрителя очень маленьким; большая значимая пустота; мифологемы деревьев и крестов; мотивы пришествия и паломничества.
Второй ответ — возвращение в материнскую утробу: мягкая, заполняющая собой всё субстанция вместо воздуха; перспектива, которая делает зрителя очень маленьким, а женские фигуры — очень большими; раскрытые «вульвы»; место вне времени, чужое и знакомое одновременно.