В числе языков философии помимо логики формальной были упомянуты также логика неформальная (если честно, пока слабо представляю, что это, но добавил понятие, чтобы не оставлять пустых мест в понятийном аппарате — возможно, это как раз женская логика, хотя всё ещё сомневаюсь, что здесь понятие логики вообще применимо. Сказал бы, что основными понятиями неформальной логики являются пускай и авось, тут им самое место) эзотерика и астрология вкупе с алхимией.

Основным понятием последней является процесс Великого Делания — доминанта, к которой и стремилась каждая чаявшая алхимических таинств душа. Поскольку Великое Делание есть в такой же степени великая метафора, она в первую очередь помимо превращений веществ описывает трансмутации человеческих душ.

Потому, в целом, всё это всесжигающее нигредо, воссоздание сквозь страдание в альбедо, скоротечная цитринитас и своеобразный эндшпиль-рубедо как нельзя подходят для интерпретаций становления Человека.

В целом, этому есть примеры и в русской литературе — взять хоть Раскольникова из «Преступления и наказания» Достоевского, буквально проходящего все стадии алхимического Великого Делания. Тяга к грехам и совершению преступлений (в том числе преступлений чего-либо), являющаяся тяжкой ношей рода людского со времён Адама и Евы, существует неспроста — любой грех, любое преступление есть по сути способ получения энергии, её высвобождения путём сжигания чего-либо, но с тем нюансом, что вместо угля топливом здесь служит сама человеческая душа. Страшно даже представлять мощность энергии гавваха, выделяющейся при сожжении бессмертной сущности, однако всё же люди порой прибегают к этому способу получения силы. Грех сжигает душу, и человек ещё при жизни, променяв самое себя на силы (которые зачастую оказываются неиспользованы, то есть, потенциальная энергия не становится кинетической и остаётся лишь напряжением в своём носителе), оказывается в аду, о чём когда-то и говорил покойный протоиерей Дмитрий Смирнов. Таким образом, преступление можно описать как экзотермический процесс — сгорает душа, выделившаяся бесовская энергия развеивается по миру, сея дисгармонию и страдания, и остаётся только пепел — это и есть стадия нигредо, символом которой является галчонок Хватайка чёрный ворон.

История Раскольникова развивается по схожему канону: чтобы проверить себя и свои силы, он осмеливается убить, однако по итогу убивает не старую клюшку (потому что в ней уже и убивать нечего), а самого себя, буквально сжигая свою душу в ходе неудавшегося испытания.

Однако затем следует стадия альбедо — сквозь страдания духа из пепла, что остался от сожженья, должна возродиться душа, потому для аллегорического описания второй фазы используется пеликан, который по легендам способен распарывать себе клювом грудь, чтобы собственной кровью оживить отравленных змеёй птенцов — потому же пеликан также часто выступает аллегорией Христа-Искупителя. Словно пеликан, Раскольников берёт на себя ответственность за семью осиротевших Мармеладовых, принося себя в жертву ради их жизни (к слову, в истории Сони Мармеладовой альбедо и нигредо стоят в обратном порядке, её самопожертвование рождает грех, потому это грех крайне специфичный, можно сказать, направленный во благо и из желания блага проистекающий).

После нигредо и альбедо идут молниеносная цитринитас, олицетворяемая Василиском, и рубедо птицы Феникса. Предпоследняя стадия иногда трактуется как свадьба, единение двух первоначал, а последняя — как уже непосредственное слияние духа с материей, формы с содержанием, рождение нового Человека с абсолютно живой душой.

Как истинный гений, Достоевский вторые две стадии, уже сложнопостижимые, отделил от относительно понятных первых двух приёмом географическим — Раскольников убывает в далёкую и полумистическую русскую Землю Обетованную — Сибирь, куда за ним последовала Соня, что ознаменовало предженитьбу-цитринитас, и сквозь жар горячки, сопровождаемый сном про уморившие души людей трихины, переходит к рубедо, где на берегах сибирской реки рождается уже совершенно новый Родион Романович — восставший из пепла аки Птица-Феникс.