Каждый язык тяготеет к определённым вербальным сферам человеческого бытия, причём неважно, рассматривается ли язык как инструмент в чьих-то руках, то есть объект пассивный, утилитарный, используемый кем-то, или как отдельный субъект, обладающий собственными свойствами.

В первом случае сфера пассивного бытия языка определяется способами его применения, как резцы, имея разную форму, материал и размер, применяются в разных случаях — неважно, необходимо ли выточить на токарном станке деревянную балясину под перила (тут сойдёт обычный плотницкий), металлическую втулку (для чего потребуется резец попрочнее) или же сделать по заказу дверцу шкафа с вычурным узором, что потребует тонкого изящного столярного резца, помещающегося в ладони.

Во втором же случае, когда язык определяется как нечто самостоятельное, он переходит в разряд одушевлённостей, способных на активное действие, а характеризовываться он будет как вполне себе нормальное живое существо, способное на активную деятельность.

Куда легче рассматривать именно первый вариант, поскольку любой язык, даже программирования, всегда функционирует лишь на базисе кого-то или чего-то, работая в неразрывном тандеме.

Собственно, к чему это я.
У каждого из самодостаточных языков существует некая личная область, в которой он применяется наиболее часто и которая во многом определяет саму суть языка. Английский язык — язык деклараций и договоров, достаточно прямолинейный, с чётким порядком слов и разграниченным функционалом грамматических категорий. Немецкий во многом язык логики, философии и схемотехники, применяемый в сферах точных или близких к статусу точных. Латынь — язык армии и войны, язык народа, ведущего свою родословную Марса; малое количество исключений и широкий спектр функций шести падежей, шести времён и трёх наклонений позволяет проложить прямой путь и отдать ясный приказ.

Французский язык прост, но изящно тягуч, он склонен к обширным литературным повествованиям, выраженным в трактатоподобной форме. Древнегреческий язык был по своей структуре одним из самых флективных языков, когда-либо существовавших, с громандным множеством исключений, двойственным числом, специфичными длительностями гласных и ударениями, отсутствием чёткого порядка слов в предложении и обилием частиц; всё это создавало некий океан, из которого словно ковшом черпались мысли и идеи, нашедшие своё отражение в античной философии, построенной именно на этом языке, так как латыни самими же римлянами отводилась роль языка куда более утилитарного, культурный расцвет Римской империи произошёл именно после ассимиляции греческого.

И русский язык гармонично сочетает в себе их лучшие стороны — изысканная литературность французского сошлась с неимоверной иррациональностью древнегреческого, и они воплотились в инструменте столь сложном, что эта прошивка, эта операционная система в куда более высокой мере обладает субъектностью и оказывается способна менять сознание своего носителя, а то и стороннего человека, познавшего русский язык в достаточной степени. Сложность эта возникает не в последнюю очередь из-за отсутствия порядка не то что слов, но и ударений в них, из-за путаной грамматики, и явления поистине мистического, потому что другого слова здесь подобрать нельзя: фактического употребления и по сей день того, что официально давно томится в забвении — двойственного числа и дополнительных падежей, о чём будет написан отдельный текст.

Кроме того, обширная сеть морфем позволяет носителю на ходу создавать новые слова и грамматические конструкции (вроде моих любимых причастий будущего времени, вопрос применения которых глубоко эстетичен, ведь не может столь грациозная часть речи как причастие, позволяющая образовывать целые новые обособленные субконструкции внутри предложения, быть зажатой лишь в двух временах), при этом эти новые слова и конструкции схватываются на лету другими носителями, так как и созданы они были исключительно в пространстве языка, то есть, всегда в наличии есть этакий редактор интерфейса с возможностью подстраивать инструмент под себя.