Great Nijinsky/Великий Нижинский/История Балета

Рукописи горят: новая потеря культурного наследия России в XXI веке

Ужасная новость пришла сейчас из Петербурга. Напротив Исаакиевского собора горел особняк Миллера — памятник регионального значения, один из тех старых петербургских домов, которые мы привыкли воспринимать почти как часть естественного ландшафта города. Кажется, что они были всегда и всегда будут.

Не будут.

Пожар начался вечером 1 октября. За считанные минуты огонь распространился по старому зданию; площадь пожара достигла двух тысяч квадратных метров, ему присвоили третий ранг сложности. Огонь перешел и на примыкающий дом, где загорелась обрешетка кровли еще на 250 квадратных метрах. Открытое горение удалось ликвидировать лишь в 01:45 2 октября.

Дом этот прожил долгую жизнь. Каменная застройка участка появилась еще во второй половине XVIII века. Среди владельцев были купец Карл Гамбургер, Мария Бремме, статские советники Дмитрий и Н. Г. Андреевы. В 1879 году владение приобрел отставной инженер-подполковник Карл Логгинович Миллер. В 1879–1880 годах комплекс значительно перестроили, и тогда сформировался его привычный облик. Позднее дом принадлежал полковнику Евгению Павловичу Миллеру, затем Матильде Карловне Миллер; у семьи он оставался до национализации после революции.

До вчерашнего дня комплекс находился под управлением ООО «ТАС», принадлежащего предпринимателю Захару Смушкину. Дом был расселен из-за аварийного состояния, и в 2026 году там началась реставрация. В исторических интерьерах еще сохранялись лепнина, старые двери, лестница с чугунными балясинами, камины, изразцы, деревянная отделка. Теперь предстоит установить, что из этого пережило огонь.

Следствие уже возбудило уголовное дело о нарушении правил безопасности при ведении строительных или иных работ. По предварительной версии, возгорание могло произойти при сварочных работах. Это пока именно версия следствия.

Но для меня вчерашняя ночь страшна еще и другим.

Через дом от горящего особняка находится Российский институт истории искусств — знаменитый Зубовский институт на Исаакиевской площади, 5. Его основал в собственном доме в 1912 году граф Валентин Платонович Зубов. Здесь работали и выступали Врангель, Блок, Мейерхольд, Есенин, Маяковский, Гумилев, Лозинский, Тынянов, Эйхенбаум, Шкловский, Жирмунский. И сегодня здесь хранятся книги, документы, рукописи — материальная память русской культуры.

Вчера пожарные проливали крышу института, не давая огню уйти дальше. В старом Петербурге подобные здания разделяли мощными кирпичными брандмауэрами — противопожарными стенами, рассчитанными на то, чтобы пламя одного дома не погубило соседний. Возможно, старый брандмауэр и здесь сделал свое дело.

Но я скажу иначе: Бог уберег.

«Рукописи не горят» — одна из самых прекрасных и самых обманчивых фраз русской литературы. Горят. Рукописи, архивы, книги, дворцы, деревянные перекрытия, лепнина, мебель, фотографии. Горит все. И если вещь существует в единственном экземпляре, никакая реконструкция уже не вернет ее подлинности.

За немногим малым Петербург сегодня остается, пожалуй, самым огромным цельным памятником русской истории, который у нас есть. Москва за последнее столетие слишком многое потеряла, слишком многое было выхолощено, перестроено, заменено копиями и новоделами. По стране еще разбросаны драгоценные островки исторической среды. Но Петербург — последний огромный бастион, где история пока существует не отдельными экспонатами, а улицами, кварталами, перспективами, домами.

И потому каждый такой пожар — это не городское происшествие. Это уменьшение страны. Еще на один настоящий дом. Еще на несколько подлинных интерьеров. Еще на часть памяти.

Пожелаем коллегам из Российского института истории искусств как можно скорее проверить здание, фонды и системы безопасности и принять все возможные меры для предупреждения подобных катастроф. После вчерашней ночи слова «пожарная безопасность памятника» уже невозможно воспринимать как бюрократическую формальность.

На этот раз рукописи, кажется, не сгорели.

Нужно сделать все, чтобы следующего раза не было.

Говорят, на конференции в Большом главной темой стала защита истории от гениального исследователя и призывы: не пущать! Показательно, что она затмила 250-летие театра. Сама не была — писала Книгу III. Читателям спасибо ❤️, коллегам — вдохновения.😁

Я выступала в Большом театре! 😄 Вчера, на конференции к 250-летию театра делала доклад и модерировала секции. Была рада увидеть коллег, друзей, читателей моего канала. Меня, конечно, не называют "гениальным исследователем" (тм), но я получила очень милые знаки внимания от поклонников 😘 Фото присланы коллегами - Анной Н., Наталией Ш., Екатериной Б., спасибо! На фото с Андреем Галкиным мы не даём сфальсифицировать историю 😂 Это был прекрасный во всех отношениях день!

Закадровый голос: Юлия Бурец. Магистр психологических наук.

Если так выглядит профессиональная среда изнутри, становится понятнее, почему появление независимого исследователя со своей источниковой базой, своими документами и собственной интерпретацией может восприниматься совсем не как обычная научная дискуссия.
Всё больше оснований предполагать, что здесь речь идёт не столько о научном несогласии, как о защите своей профессиональной территории.

Две книги. Два совершенно разных отношения к «научности».

Есть один интересный контраст, о котором, мне кажется, стоит сказать прямо.
В 2026 году в России вышла книга Руперта Кристиансена «Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир».
Книга прошла профессиональную научную редактуру и была выпущена крупным издательством.
При этом в русском издании часть текста была скрыта цензурой в связи с российским законодательством. Эти купюры снабжены специальными пояснениями прямо в книге.
То есть книга, содержащая положения, которые издатель счёл невозможным опубликовать в первоначальном виде в соответствии с российским законодательством, спокойно проходит научную редактуру и выходит в России.

Более того, в самой книге встречаются весьма резкие характеристики деятелей русского балета и русской культуры. А также пренебрежительные характеристики русских, русского характера и русской художественной традиции в целом. Это уже не вопрос закрытых фрагментов, а авторская манера говорить о людях и культуре, которая остаётся в опубликованном тексте.

Эту книгу Ольга Анатольевна Федорченко рекомендует в своём канале. См. ссылку.

Теперь рассмотрим мою книгу.
О моей работе публично говорилось:
«подтасовка фактов»;
«домыслы»;
«избирательное использование научного аппарата»;
«сомнительная интерпретация фактов».

Арсений Суржа, который сам признаёт, что мою книгу не читал, пересказывает эти обвинения со ссылкой на профессиональное сообщество и говорит, что научная среда устроила «ревизию и обструкцию» моего труда.

Я неоднократно обращалась к Ольге Анатольевне Федорченко с простым предложением: если в моей книге действительно есть «подтасовка фактов», покажите хотя бы один конкретный пример.
Никакой обратной связи я не получила, если не считать её отзыва двухгодичной давности. См. ссылку выше.

Также есть публичный комментарий Андрея Галкина, которого Суржа называет среди искусствоведов, резко оценивавших мою книгу: "вашу книгу лучше сжечь или отправить в нужник"
и: "Распространению ваших сочинений нужно препятствовать". См. ссылку выше.

И здесь возникает вопрос.
Почему по отношению к одной книге вполне допустимо научное редактирование, даже когда издательство вынуждено скрывать из текста целые фрагменты в связи с требованиями российского законодательства, а по отношению к другой — появляются разговоры об «обструкции» и даже призывы препятствовать её распространению, при этом без предъявления хотя бы одного конкретного доказательства заявленной «подтасовки фактов»?

Я не утверждаю, что это само по себе доказывает причину происходящего. Но у меня есть все основания поставить вопрос о разных критериях отношения к двум книгам.

И чем больше я сопоставляю эти два случая, тем меньше вижу в происходящем обычную научную дискуссию о фактах.
Возникает другая гипотеза: проблема может быть не столько в том, что именно написано в моей книге, сколько в том, кто получил право говорить о русском балете, кто считается «своим» в этом профессиональном поле и кто вдруг оказался рядом с уже существующей территорией.

И здесь особенно интересно вспомнить совершенно откровенные формулировки, которые сами участники профессиональной среды используют в своих открытых чатах:

Продолжение истории с «ревизией и обструкцией» моей книги.

В предыдущем посте я писала о моём открытом обращении к Ольге Анатольевне Федорченко. Я попросила привести конкретные примеры заявленных ранее «подтасовок фактов», «домыслов» и «сомнительной интерпретации»: страницу, цитату, первоисточник и указать, что именно, по её мнению, искажено.
Ответа я так и не получила.

Теперь имеет смысл внимательнее посмотреть на выступление Арсения Суржа на вебинаре, поскольку в нём появляется ещё одна фигура — Андрей Галкин.

Суржа прямо говорит, что книгу он не читал. При этом он сообщает аудитории, что знает о ней из слов профессионального сообщества, и среди исследователей, на мнение которых он ссылается, называет Ольгу Федорченко и Андрея Галкина.
Более того, Суржа говорит буквально о том, что научная среда "устроила такую ревизию и обструкцию этого труда".

И здесь особенно интересно посмотреть, что именно публично написал Андрей Галкин, один из тех представителей научного сообщества, на которых Суржа ссылается.

В публичном чате 2 года назад Галкин написал:
"Элина, вашу книгу лучше сжечь или отправить в нужник, чем заказывать для массового чтения в количестве 100 экз"
"Распространению ваших сочинений нужно препятствовать"
Однако это не научная дискуссия.

Можно сколько угодно спорить с моими выводами. Можно считать их ошибочными, спорными или недостаточно обоснованными. Но призыв препятствовать распространению книги - это вполне конкретное публичное действие по отношению к моему исследованию.
Именно поэтому я и возвращаюсь к слову "обструкция", которое использовал Суржа.
Если под ним понимать не просто несогласие с автором и не отрицательную рецензию, а активное противодействие распространению и восприятию его работы, то публичное заявление Галкина о необходимости препятствовать распространению моих книг - как минимум один совершенно конкретный эпизод, который позволяет понять, что именно стоит за этим словом в данной истории.

Книгу не читают, но о ней выносят суждения, серьёзные обвинения передаются со слов коллег, говорится о «ревизии и обструкции», а один из названных исследователей публично призывает не только препятствовать распространению книги, но и сжечь её.

Возникает вопрос о том, какими методами ведётся научная полемика вокруг работы, с которой, как выясняется, её публичные критики иногда даже не знакомы непосредственно.

⁨Елена, благодарю вас за вопрос, как вам сказать, я подписан на канал Элины Гареевой, потому что там нет-нет, да, появляются какие-то важные, именно документальные вещи. То есть для меня это важно. Да, конечно, человек Элина посвятила, насколько я понимаю, насколько я могу понимать, свою жизнь сейчас, в настоящее время, ну и свою как бы творческую жизнь, исследовательскую жизнь. Личность Вацлава Нижинского при этом это такая очень проникновенное изучение, его биография и творчество проникновенно. Как я понимаю, до той меры, что, по свидетельству коллег из среды исследователей балета, что? Теряется? При этом та необходимая для научной работы степень непредвзятости, степень научного какого-то отстранения от предмета исследования и попытка все таки объективно рассмотреть предмет своего изучения. Что я почитываю на это скорее выцепляя туда важные какие-то подобранные ее вырезки, какие-то цитаты? Там действительно содержится много, мне кажется, неплохих привлечений, разной литературы, которые там собираются. При этом все, мне известно совершенно историей, которая разыгралась вокруг этой книги, которая называется Нижинский. То, что названо «Великий русский гений», что научная среда, в числе которой, например, Петербургский большой, довольный исследователь Ольга Анатольевна Федорченко. Они устроили такую ревизию и обструкцию этого труда, Обвинив в подтасовке фактов, обвинив в домыслах, обвинив в каких-то, как это сказать, ну таких весьма-весьма неоднозначных допущениях, попущениях и сближениях одного с другим. То есть, как принято у нас говорить, не в науке, а в миру, натягивание Совы на глобус, когда автор разбирает какую-то концепцию истории человека, свое мнение, свое представление о. нем. И начинают его как-то так вот в нем жить и в нем верить, все какие-то факты к нему приближать. Я признаюсь, что я этот труд не читал, потому что это ненаучная работа, я волнуюсь всегда за то, что, когда читаешь какую-то ненаучную литературу. Свойство памяти таково, что ты можешь что-то в себя вобрать, вобрать, как губка, что впоследствии может внезапно внезапно. подаваться как факт. Что я буду говорить, что так и так, ну вот я, наверное, почему сейчас говорю про вот эту загадочность? Я действительно, частично что-то из её мышления и мнений, что-то из этого. Я как-то так, чуть-чуть оценил, не то, что оценил. Я просто начал думать, размышлять насчёт этого, что действительно есть какие-то факты, которые показывают ситуацию с другой стороны, которые не демонстрируют его личность, не изображают его личность как какой-то дегенерат, который обладал просто каким-то диким, как сценическое животное, которое на сцене просто умел вдруг реализовывать самые смелые идеи своих современников хореографов. Потому что все-таки в нем было какое-то иное умственное, разумное начало. Но опять же, то, что касается этой книги, то есть мое мнение об этой биографии, я эту биографию не знаком. Пока я не могу сказать, что готов с ней познакомиться, потому что, опять же, я достаточно внимательно отношусь к словам профессионального сообщества, коллег, которые касаются вот этой книги. Это не только Ольга Анатольевна Федорченко, кандидат искусствоведения, но это и ряд других исследователей, в том числе балетовед Андрей Галкин, насколько мне известно, ну и там ряд других серьезных исследователей, которые довольно резко этот вопрос осудили. То есть обвинение это состоит в том, что книга весьма избирательно использует научный аппарат домыслы и довольно сомнительная интерпретация фактов Так что вот я не могу вам не рекомендовать, ни наоборот, вас отталкивать от этой книги, потому что я с ней лично не знаком.⁩

Текст речи Арсения Суржи на вебинаре 16 сентября 2026 года

Неделю назад я опубликовала открытое обращение к Ольге Анатольевне Федорченко и попросила о простом: если в моей книге действительно есть «подтасовка фактов», «домыслы» и «сомнительная интерпретация», показать конкретные примеры — страницу, цитату, первоисточник и то, что именно искажено.

Ответа я не получила.

При этом Ольга Анатольевна, безусловно, читает мои публикации. Причём, как показывают скриншоты, моё обращение она прочитала практически сразу после публикации — через несколько минут. Это вообще характерно для её реакции на мои публикации: она регулярно знакомится с ними очень оперативно.

Поэтому вопрос здесь не в том, дошло ли до неё моё обращение.

У меня есть только один публичный отзыв Федорченко о моей работе, опубликованный два года назад. Поэтому за неимением другого ответа разберу его.

Федорченко пишет, что я «усердно насобирала отовсюду субъективные замечания современников о Нижинском», «собрала из них кучу, навалила ее на фигуру Нижинского» и затем «разгребаю» её.

То есть сам факт существования негативных высказываний современников о Нижинском она не оспаривает. Она называет их субъективными и не соглашается с тем значением, которое я им придаю.

А вот здесь как раз начинается предмет научного спора: какие именно свидетельства я использовала, насколько они достоверны, правильно ли я их цитирую и обоснованны ли мои выводы.

Это можно было бы разобрать совершенно конкретно: источник, цитата, моя интерпретация и объяснение, где именно я ошиблась.

Но вместо этого появляется метафора про «кучу грязи» и фраза: «сами знаете, какое животное грязь находит».

Интересно и другое. Федорченко пишет: «до труда и постов госпожи Гареевой мне и думать не приходилось, что Нижинский оболган и унижен».

То есть именно мои материалы заставили её впервые задуматься над этой проблемой. С самим наличием этих свидетельств она не спорит — она не принимает мою интерпретацию их совокупности.

И это нормально. С выводом можно не соглашаться.

Но тогда возникает вопрос: почему вместо разбора источников и аргументов появляется характеристика автора?

Тем более что, возмущаясь моими словами о Красовской — «допускает грубые ошибки», «в обычной своей фантазийной манере» — Федорченко сама использует в отношении меня сравнение с животным и «кучей грязи».

Я не собираюсь отвечать на это тем же.

Мне гораздо интереснее другое: если сегодня существуют серьёзные научные претензии к моей книге, почему за неделю после моего обращения не появилось ни одной конкретной страницы, ни одного первоисточника и ни одного доказанного искажения?

Вот это был бы разговор о науке.

А пока единственный подробно сформулированный отзыв Федорченко о моей книге — это не научный разбор, а оценка автора и её работы через метафоры.