И в этот момент из-за спин гостей выкатился Гаджи — быстрый, собранный, с той особой ловкостью, которая приходит, когда знаешь, что секунды на счету. Он поймал меня за руку — не грубо, но решительно — и потянул в сторону, туда, где толпа ещё не успела сомкнуться, где оставался узкий проход к боковым дверям, ведущим в тихий коридор.
— Пойдём, — шепнул он, и в его голосе не было ни паники, ни суеты, только спокойная уверенность. — Тут сейчас будет жарко, а тебе не нужно стоять в эпицентре.
Я бросила короткий взгляд на Баро — он на секунду задержал его, словно проверяя, всё ли в порядке, и едва заметно кивнул: мол, иди, я разберусь. И я пошла, позволяя Гаджи увести себя прочь от толпы, от взглядов, от шёпота, который уже начинал расползаться по залу, как дым.
Коридор встретил нас прохладой и тишиной, которая казалась почти нереальной после того, что осталось позади. Гаджи остановился, отпустил мою руку и посмотрел на меня — не с жалостью, а с тем особенным пониманием, которое бывает у тех, кто знает, каково это — быть чужим среди своих.
— Ну вот, — сказал он чуть хрипловато, будто тоже только что выдохнул после долгого бега. — Теперь ты официально вступила в семью. Со всеми её радостями и скандалами.
Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла дрожащей, как пламя на ветру.
— Спасибо, — прошептала я, и это «спасибо» вмещало в себя всё: и за то, что он увёл меня, и за то, что не дал рассыпаться, и за то, что был здесь, когда весь мир казался враждебным.
Гаджи кивнул, как будто это было самое обычное дело — спасать людей от бурь.
— Не за что, сестрёнка, — сказал он и подмигнул, но в этом подмигивании было столько тепла, что оно пробилось даже сквозь ледяную дрожь, которая всё ещё гуляла по моим плечам. — А теперь давай посидим тут, пока они там всё не устаканится. Баро знает, что делает. Он не даст тебя в обиду.
И я поверила ему. Не потому, что хотела верить, а потому, что в эту минуту мне было нужно хоть за что-то держаться. И его спокойствие стало этой опорой