Там меня усадили в кресло, и чужие руки стали колдовать над моими волосами — подкручивали пряди, укладывали, закрепляли лаком, а я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Макияж лёг тонкими штрихами, подчёркивая то, что раньше пряталось в тени. И когда всё было готово, я встала перед зеркалом — и вдруг поняла, что вижу не просто нарядную девушку. Я вижу кого‑то, кто решился поверить, что достоин быть замеченным.
«Я ещё никогда не была такой красивой», — пронеслось у меня в голове. Но дело было даже не в красоте. Дело было в том, что впервые за долгое время я не чувствовала себя лишней.

Платье лежало на кровати — тёмное, струящееся, будто сотканное из вечернего воздуха. Я провела пальцами по тонкой серебряной нити, и она отозвалась лёгким холодом. В груди всё сжималось, будто кто-то медленно затягивал тугую ленту. Сегодняшний вечер — не просто ужин. Сегодня меня должны увидеть его семья, его род, люди, для которых слово «честь» звучит как приказ, а «чужая» — как приговор.
Я смотрела на своё отражение в зеркале — на аккуратно уложенные локоны, на лёгкий блеск теней, на губы, которые теперь казались не моими. Красивой меня сделали чужие руки, но страх был мой собственный, родной, колючий, знакомый с детства. Я знала этот страх: он приходит, когда стоишь перед дверью, за которой тебя уже заранее не ждут.
— Ты справишься, — тихо сказал Гаджи, стоя в дверях. Он не пытался меня подбодрить громкими словами, и от этого становилось чуть легче. — Они могут казаться каменными, но камни тоже умеют пропускать тепло. Просто не сразу.
Я слабо улыбнулась, но улыбка вышла кривой, будто я разучилась её делать.
— А если я скажу что-то не то? Если они поймут, что я… не из их мира?
— Тогда я скажу, что это я тебя надоумил, — подмигнул он, и в этом простом, почти мальчишеском жесте вдруг проступила вся его сила — сила человека, который привык прикрывать других. — А Баро… Баро сам знает, кого привёл. И если он привёл тебя — значит, ты имеешь право быть там.
Сердце дёрнулось при звуке его имени — не от радости, а от той странной, острой смеси надежды и ужаса, которая всегда приходила вместе с ним.
Машина плавно остановилась у высоких кованых ворот. Дом Баро был не просто большим — он был тяжёлым, будто сам воздух вокруг него был гуще, чем везде. Я вцепилась пальцами в подол платья, чувствуя, как ткань становится шершавой от напряжения.
Баро вышел из машины первым. Он не спешил, не тянул меня за руку — просто стоял, чуть расставив ноги, спокойный, как человек, который знает: мир подождёт. Когда он открыл дверцу и протянул мне руку, я на секунду замерла. В этом жесте не было нежности — только твёрдость, обещание, что он не даст упасть. Я вложила ладонь в его, и тепло его пальцев обожгло, будто я коснулась огня.
— Готова? — спросил он коротко. В голосе не было ни подбадривания, ни снисхождения. Только вопрос, на который нужно ответить честно.
— Нет, — выдохнула я. И тут же испугалась собственной смелости. Но Баро лишь чуть приподнял бровь, будто услышал именно то, что хотел.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, пойдём так. Без прикрас.
И мы вошли.
В зале было много людей — не толпа, но достаточно, чтобы мир сузился до отдельных лиц, до взглядов, которые скользили по мне, как лезвия. Кто-то кивал Баро, кто-то почтительно отступал, а женщины смотрели на меня — не враждебно, но внимательно, будто пытались прочитать по моим ресницам, по складкам платья, по тому, как я держу спину, кто я такая и зачем здесь.
Баро не отпускал мою руку. Не сжимал — просто держал, и этого было достаточно, чтобы я не рассыпалась.
Я вжалась пальцами в ладонь Баро, и он чуть крепче сжал мои пальцы — не для утешения, а как будто ставил невидимую преграду между мной и всем этим домом.
Сначала всё шло ровно — кивки, сдержанные приветствия, взгляды, которые скользили по мне, как по стеклу: хотели разглядеть, но боялись оставить след. И я держалась, повторяя про себя слова Гаджи: «Смотри прямо. Ты не просишь разрешения быть здесь — ты просто есть».
А потом в зал вошла она — Ляля, мать Баро.