8 глава Зара
Я наливала чай, и пальцы вдруг стали непослушными — ложка звякнула о край чашки, и этот резкий звук будто ударил по нервам. Я поняла, что сильно поторопилась с объятиями. Человек, возможно, и не хотел, чтобы я его обнимала. Да и кто я такая? Жалкая дура, обрадовалась, как ребёнок, которому впервые сказали доброе слово. Обрадовалась, что меня кто-то может считать сестрой… А он, может, вообще это сказал просто так, в шутку. А я опять, как дура, подумала, что меня кто‑то принял. Дебилка.
Повернувшись к Гаджи, я увидела, что он сидит и рассматривает какие‑то узоры на скатерти — будто в этих переплетениях линий прячется ответ на все вопросы. В горле встал ком, и я тихо сказала:
— Гаджи… извини, пожалуйста. Я не должна была тебя обнимать. Я даже не спросила… Я…
Не успела я договорить, как он подкатился ко мне и взял за руку — крепко, но не больно, так, что сразу стало ясно: он не отталкивает.
— Посмотри на меня, Зара! — голос у него был твёрдый, но в нём не было злости, только какая‑то упрямая искренность. — Я ведь про сестру не просто так ляпнул. Я очень хотел себе сестру, когда был ребёнком. Мои родители умерли, и я рос у дяди. У него было полно дочерей, но я не чувствовал с ними ту связь, которую чувствуют к родным сёстрам, понимаешь? Мне хотелось, чтобы у меня был кто‑то рядом, свой человек. А мои двоюродные сёстры были воспитаны как истинные цыганки: молчали, не смеялись, когда заходили мужчины… Они всё делали правильно, как положено. А я хотел сестру, которая не пойдёт трепать мои секреты тёте и своим братьям. Я хотел именно своего человека. Но у меня его не было. Баро был всегда, но я всегда знал: Баро будет бароном, а я… я всегда буду подчинённым.
Он на секунду замолчал, будто прислушивался к собственным словам, а потом выдохнул:
— Не знаю, что произошло, но когда я сегодня тут появился, ты стала со мной непринуждённо болтать… И я почувствовал какую‑то связь. Не знаю даже… Просто как будто ты моя родная душа. Не знаю почему, но ты в моих глазах сразу стала младшей сестрой.
Сказав это, он посмотрел на меня так прямо, что стало страшно — и в то же время спокойно, как будто впервые за долгое время кто‑то увидел меня настоящую и не отвернулся.
Я не знала, что ответить. Слова рассыпались где‑то внутри, не доходя до языка. И тогда я выпалила, чтобы не молчать, чтобы не дать этой тишине стать неловкой:
— Я могу тебя обнять?
— Да. Думаю, ты можешь не спрашивать. Меня не отталкивает от тебя, — сказал он и чуть улыбнулся — не широко, а так, по‑особенному, будто сам удивился, что может улыбаться вот так, просто и без оглядки.
Я не раздумывая его обняла — крепко, до слёз, которые вдруг подкатили к глазам. И он обнял в ответ, и это было не как с кем‑то чужим, не как вежливое прикосновение, а как будто мы оба наконец нашли то место, где можно выдохнуть.
Потом мы ещё немного поболтали — о пустяках, о каких‑то старых историях, и от этого становилось легче, будто слова сами по себе штопали что‑то надорванное внутри.
А потом позвонил Баро. Голос у него был ровный, но в нём чувствовалась эта его привычная властность — как стальной край, который не видно, пока не заденешь.
— Вы там? — спросил он. — Съездите в магазин. Купите Заре платье для сегодняшнего вечера, украшения… и ещё телефон. У неё никогда не было своего телефона — пусть будет.
Я застыла с трубкой в руке, а Гаджи тихо хмыкнул и подмигнул мне:
— Ну вот, начинается. Держись.
И мы поехали. В магазин, где платья висели рядами, как обещания чего‑то нового, и где я впервые в жизни выбирала не то, что можно носить, а то, что хочется. Мы выбрали платье — тёмно‑синее, почти чёрное, с тонкой серебряной нитью, которая мерцала при каждом движении. Купили украшения — не кричащие, а такие, будто они всегда были моими. И телефон — простой, но мой собственный, с пустым экраном, который ждал, когда я наполню его чем‑то своим.
Гаджи не торопил, не подгонял, только иногда кивал: «Это тебе идёт», и от этих слов становилось спокойнее.
Потом он привёз меня в салон.