Высокая, статная, с осанкой, в которой чувствовалась власть, выкованная годами и традициями. Она шла так, будто пол сам подкладывал ей ступеньки. И стоило ей увидеть меня рядом с сыном, как лицо её будто окаменело, а потом — треснуло гневом.
— Это что ещё за представление? — голос Ляли ударил по комнате, как хлыст. — Ты привёл её сюда, как будто это какой-то праздник? Кто она такая, чтобы стоять рядом с тобой, как равная?
Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а пальцы становятся ледяными. Хотелось шагнуть назад, спрятаться за спину Баро, раствориться в тени, стать незаметной. Но он не дал мне отступить — его хватка стала твёрже, и я осталась стоять рядом, хотя внутри всё дрожало.
— Мама, — голос Баро прозвучал негромко, но в нём было столько металла, что все в зале невольно замерли. — Это моя жена.
Слово «жена» повисло в воздухе, тяжёлое и окончательное, как печать. По залу прокатился шёпот, похожий на ветер в сухой траве — тревожный, колючий. Кто-то ахнул, кто-то переглянулся, а Ляля будто лишилась голоса на секунду — только глаза её вспыхнули, как угли, которые раздули резким вдохом.
И тут её прорвало.
— Жена?! — закричала она, и голос её звенел от ярости и боли одновременно. — Ты даже не спросил! Ты не посоветовался ни со мной, ни с родом! Ты взял и решил, как будто мы тут для того, чтобы кивать и улыбаться твоим капризам! Да кто она такая? Откуда она? Что ты знаешь о её крови, о её семье, о том, что она принесёт в наш дом?!
Она шагнула вперёд, словно хотела подойти ко мне, схватить за плечо, встряхнуть, заставить исчезнуть. Но отец Баро — спокойный, грузный мужчина с лицом, изрезанным морщинами, как старыми дорогами, — мягко, но твёрдо положил руку ей на плечо.
— Ляля, хватит, — сказал он тихо, но так, что в этом «хватит» слышалась вся его долгая жизнь и вся его власть. — Ты сейчас говоришь не от сердца, а от обиды. Дай ему сказать.
— От обиды?! — она почти задыхалась от гнева. — Да как ты можешь так спокойно стоять?! Он перевернул весь наш уклад одним словом!
— Именно поэтому я и стою спокойно, — ответил он, не убирая руки. — Потому что буря должна пройти, прежде чем мы начнём строить.
Но Ляля не слушала. Она снова повернулась к нам, и в её взгляде было столько боли, сколько бывает только у тех, кто всю жизнь защищал свой дом и вдруг почувствовал, что его рушат.
— Ты не имеешь права так поступать! — крикнула она Баро. — Ты будущий барон ! Табор не примет гаджо ! Она не цыганка ! Не имеешь права ломать наши традиции ради… ради…
— Имею, — перебил её Баро, и его голос теперь звучал не как приказ, а как признание, от которого нельзя отмахнуться. — Имею право, потому что это мой выбор. И я не прошу у вас благословения — я ставлю вас перед фактом. Это моя жена. И с этого дня она часть этого дома. И если кто-то посмеет смотреть на неё косо или сказать хоть слово за её спиной — он будет иметь дело со мной.
В зале стало так тихо, что я слышала, как бьётся моё сердце — гулко, неровно, будто пыталось вырваться из груди. Ляля смотрела на сына, и в её глазах боролись ярость и что-то похожее на отчаяние.
— Ты всегда был упрямым, — прошептала она наконец, и в этом шёпоте было больше горечи, чем в любом крике. — Но ты не понимаешь, что делаешь.
— Я понимаю, — твёрдо сказал Баро. — И я отвечаю за свой выбор.
Он шагнул вперёд, увлекая меня за собой, и на секунду мне показалось, что сейчас все эти люди, эти стены, эта тяжесть традиций просто сомнут нас. Но вместо этого Баро остановился напротив матери и посмотрел ей прямо в глаза — не с вызовом, а с той спокойной уверенностью, которая рождается не из силы, а из принятия ответственности.
— Хватит, — сказал он уже тише, но так, что это слово прозвучало как конец бури. — Я так решил. И это не обсуждается.
Ляля вздрогнула, будто от пощёчины, но не отвела взгляда. В её глазах мелькнуло что-то — не согласие, но признание того, что спорить дальше бесполезно.
Баро чуть наклонил голову, как бы давая понять, что разговор окончен, и повернулся, чтобы увести меня прочь из этого напряжённого круга взглядов.