7 глава Баро
Когда я увидел, кто приехал, мне отлегло — честно. Я думал, что это Рязанский прикатил решать дела, а тут — Гаджи. Он всегда спрашивал, прежде чем приехать, но не в этот раз.
Я распахнул дверь, и Гаджи въехал на своей коляске, будто вламываясь в пространство не силой, а правом старшего брата — тем самым, которое не нужно подтверждать словами. Не тратя времени на приветствия, он сунул мне папку с документами — твёрдо, без суеты. — Значит, слушай внимательно, — голос у него был ровный, но в нём звенела срочность. — У Яна есть какая-то информация по Морозову. Тема, сам знаешь, серьёзная. Я накапал эту инфу у него в кабинете. Не спрашивай как.
Дальше он сыпал фактами, как камнями: Морозов хочет с нами сотрудничать, Ян что-то мутит, пытается сам связаться с Морозовым, его жена, «змеюка», явно настраивает его против нас. Потом про клубы и оружие, про Волкова, который прилетает из Санкт‑Петербурга и готов продать новую партию, чтобы мы успели поставить её в Италию, иначе Матео Росси нас в порошок сотрёт. Про Гена, который вернулся к власти и будет мстить, про ментов Пятигорска и Ставрополя, которые капают под него, и про Умара, который слишком хорошо раскрывает эти дела — так, что Гена может не простить.
— А ещё в нашем клубе сегодня будет бойня, — буднично добавил Гаджи, будто речь шла о погоде. — Ходоровский приедет размять кости. И Павел Шуйский со своей женой Асей — он хочет вернуть должок, просил связать тебя с ним.
Он сделал паузу, и в этой паузе повисло самое тяжёлое. — И сама главная проблема — тётя Ляля. В доме подняла бунт из‑за того, что тебя трое суток дома нет. Барон в бешенстве! Сегодня у него день рождения, народу уйма будет, ты должен быть. Но и твою жену оставлять одну никак нельзя. Абрамов Геночка… ну, сам знаешь: после того как сына убили, он будет мстить.
Я только кивнул: — Да, я понял, брат.
Гаджи хмыкнул, постучал пальцами по подлокотнику коляски и вдруг посмотрел на меня с тем самым упрямым блеском, который у него появлялся, когда он хотел чего‑то простого и человеческого: — Ну хоть с невесткой меня познакомил бы? Или я так и буду сидеть на пороге?
Я хлопнул себя по лбу, освобождая ему дорогу, и он проехал вглубь квартиры, уверенно направляясь к кухне. Я на секунду отошёл, чтобы созвониться со всеми, с кем должен был. Паскуда Росси решил потрепать мне нервы и не отвечал.
Заходя на кухню, я ожидал увидеть тяжёлую, напряжённую обстановку — брат не славился особым дружелюбием к женщинам, а моя жена вообще терпеть не могла чужих мужчин. Но то, что я увидел, заставило меня замереть на пороге.
Зара стояла у плиты, что‑то помешивая, и смеялась — искренне, легко, будто забыла, где находится и кто она. Рядом, чуть откинувшись на коляске, Гаджи что‑то говорил — спокойно, без напора, и в его интонации не было ни привычной жёсткости, ни цинизма.
Она накладывала на тарелку что‑то вроде макарон с томатами — и смеялась. Клянусь, она смеялась. И я был одновременно рад и взбешён: со мной она никогда так не смеялась. «Я убью Гаджи!» — мелькнуло в голове, но тут же рассыпалось в нелепость.
Видимо, я слишком громко вошёл, потому что оба одновременно повернулись. На их лицах на долю секунды мелькнуло виноватое выражение — как у детей, которых застали за чем‑то хорошим, но тайным. Потом Зара быстро опустила взгляд, а Гаджи лишь приподнял бровь, будто говоря: «А что такого?»
Я сел за стол, чувствуя, как напряжение пытается снова натянуть струны внутри, но Зара, к моему удивлению, молча положила передо мной тарелку. Когда я попробовал — и правда чертовски вкусно. В этих макаронах было что‑то домашнее, простое, почти забытое. Я не разбирался в специях и соусах, но Гаджи тут же начал объяснять: — Тут томаты не обычные, а вяленые, чуть с дымком. И базилик свежий, не сушёный. И соль… не та, что из магазина.
Они говорили об этих чертовых макаронах так увлечённо, будто это был ключ ко всему миру. И я вдруг понял: они не обсуждали еду. Они искали общий язык, и нашли его в самой обыденной вещи.
Эти двое так спелись, что меня почти не замечали. Я посидел, слушая их, и потом, нарочно громко прочистив горло, напомнил о себе.