Записки Сун Цы | Судебная медицина | Судебно-медицинская экспертиза | Жизнь

Ведомость замещающего яда

Не безызвестно, что запрещённое вещество не исчезает, а сдаёт должность преемнику. Ныне доносят: диметилпентилон снят с вольного оборота, на его место сел N-изопропилбутилон; фентанил в восьмистах сорока двух трупах числится то лечебным, то уличным; кровь молчит о причине, мозг берёт на себя углеводороды пожара, а агент Новичок допускается в лабораторию только в виде вежливого аналога. Журнал, рецензент и отчётность требуют цифру к сроку. Просмотрено двенадцать трудов. В настоящий выпуск отобрано шесть.

🔸Интоксикации и смерти, связанные с приёмом новой синтетической катиноны N-изопропилбутилон.
🔸Фентанил в судебно-медицинских аутопсиях: тенденции, обстоятельства и токсикологические находки.
🔸Характеристика дизайнерской катиноны N-изопропилбутилон: мультиметодная идентификация, метаболический профиль и оценка стабильности на высушенных пятнах.
🔸Пригодность тканей в качестве альтернативного образца крови для количественного определения летучих углеводородов при смерти, связанной с пожаром.
🔸п-Нитрофенокси-аналоги как практические суррогаты для верификации биомаркеров, связанных с Новичком, в судебной токсикологии.
🔸Валидация набора Neogen ELISA для определения габапентина в крови и моче.
 
Вещество тихо сдаёт должность, фентанил уже греет кресло. В восьмистах покойниках он то доктор, то шпана. Бумага терпит, ей привыкать не впервой. Мышь в клетке давно ведёт за нас метаболические ведомости. Пишет, сука, аккуратнее любого судмедэксперта. Мозг, бывает, при пожаре сам кровь подменяет, чтоб не нарушать отчётность. Удобная штука, организм. Суррогат ставит подпись за боевой агент, ИФА габапентин отцеживает, а дело висит в воздухе, как бельё на сквозняке. Журнал пропускает смешанные смерти, рецензент согласно кивает, бухгалтерия ставит галочку. Цифра обрастает чернильной коркой. И всё тот же вопрос. Куда вписывать отраву, когда показатель есть, виновников пятеро, а покойник, не дожидаясь санкции, сам меняет состав? В графу «по естественным причинам». Так оно вернее. Нервы целее, и начальство не дёргается.

V. Упаковщица из Баварии, или почему стерильность не излечивает от человечности

Двадцать седьмого марта, в тот самый день, когда в Мздове отмечали день основания канализационной системы, и из люков поднимался запах, напоминавший вскрытый труп, только более концентрированный, криминальное ведомство сообщило, что «фантомный» профиль, вероятно, принадлежит сотруднице производителя ватных палочек. Эта сотрудница, женщина средних лет, с варикозом на ногах и грибком ногтей, о которых она, вероятно, стеснялась рассказывать даже врачу, не имела отношения ни к одному из сорока преступлений. Ни к убийству полицейского, ни к драке с цыганом, ни к взлому сейфа, ни к угону автомобиля с бараньими кишками в багажнике.

Она просто работала. Просто упаковывала. Просто потела. Просто отслаивала кожу. Просто оставляла следы своего тела на чужих телах. Причем делала она это неосознанно, как все мы оставляем следы, когда дышим, чихаем, пукаем в лифте, оставляя в воздухе частички своей внутренней среды, своей микрофлоры, своей ДНК, которая, как выяснилось, путешествует по миру быстрее, чем любой преступник, быстрее, чем любой полицейский, быстрее, чем сама смерть. Потому что смерть, строго говоря, тоже оставляет следы, но эти следы, в отличие от ДНК, разлагаются.

Майор Пузанов получил выговор. Потом поощрение. Потом пенсию. Живот его, между прочим, только рос. Причем рос он так быстро, что ремни приходилось менять раз в полгода, а рубашки шить на заказ, с учетом того, что ткань в области живота натягивалась до предела, образуя блестящие пятна от натёртости, в которых отражался свет люминесцентных ламп кабинета.

Профиль упаковщицы удалили из базы данных, но не из голов. Потому что в Мздове, как и везде, все остается в головах. Как ДНК на палочке, как след на шприце, как вопрос без ответа, который звучит теперь в каждой лаборатории, в каждом кабинете, в каждом подвале бывшего хлебозавода. Чья это ДНК? И каким путем она оказалась на вещественном доказательстве? Вопросы эти, строго говоря, не тождественны. Как не тождественны лицо и отсутствие лица, тело и его след, жизнь и протокол о ней, смерть и акт о смерти, в котором каждая строка написана чернилами, пахнущими фенолом и канцелярской пылью.

Палочки продолжают выпускать. Партиями. Стерильные. Но не свободные. Ничто в Мздове не свободно. Даже вата, которая, белая и невинная, продолжает впитывать чужие тайны, чужие клетки, чужой пот, чужую слюну, чужую жизнь, смешанную со смертью, и лежит в стерильных пакетах, ожидая своего часа, когда ее вынут, когда ею потрут, когда введут в пробирку, где она, молча, как положено вате, расскажет историю о женщине, которая никогда не была преступницей, но стала фантомом. Потому что в Мздове каждый, кто оставляет след, становится либо преступником, либо протоколом, а иногда и тем, и другим одновременно.
 
Это правдивая история. События, о которых рассказывается, произошли в городе Хайльбронн в 1993-2009 годах. По просьбе участников имена были изменены. Из уважения к науке остальное показано именно так, как происходило.

Ведомость посмертного часа

Не безызвестно, что давность смерти в заключении выглядит твёрже, чем в камере. Ныне доносят: холодильник тянет интервал вверх, бумага числит железо за часы, выпот одной ледниковой реки даёт совершенную единицу, хлор жука с должности не снимает, а гниющий мозг оставляет след на аптечной полоске. Природа продолжает службу по собственному уставу. Журнал, рецензент и отчётность требуют цифру к сроку. Просмотрено сорок восемь трудов. В настоящий выпуск отобрано девять уникальных.
 
🔸Влияние холодильного хранения трупа на разложение и оценку давности смерти
🔸Ранние посмертные сдвиги параметров времени жизни флуоресценции NADH в скелетной мышце крысы: потенциал для оценки давности смерти
🔸Бумажный колориметрический датчик общего железа в стекловидном теле для оценки короткого PMI
🔸Коэффициент плеврального выпота в диагностике утопления в пресной воде
🔸Нормированный на рост пересмотренный drowning index как мера грудной жидкостной нагрузки
🔸Отбеливатель, микробиом трупа и некрофагные жуки: сохраняются ли модели давности смерти
🔸Универсальные праймеры для ПЦР-выявления диатомей вместо кислотной обработки
🔸Гистология и иммуногистохимия при установлении причины смерти у гниющих трупов: что реально работает
🔸Выявление внутримозгового кровоизлияния в гнилостно изменённом мозге с помощью КТ, МРТ и тест-полоски на кровь

Таким порядком тушу охлаждают, капают на бумагу, взвешивают плевру, окатывают хлором и вызывают диатомею в ампликон. Журнал принимает десяток свиней и полдюжины голов, рецензент кивает потенциалу, отчётность ставит галочку. Часы получают канцелярский вид. Остаётся вопрос к практике: в какую графу заключения вносить давность, если всякий прибор после камеры тянет её вверх, а тело, не получив предписания остановиться, продолжает меняться само?

IV. Распаковка истины

А потом, в тот самый день, когда в Мздове шел дождь, смешанный со снегом, причем осадки эти, попадая на грязные улицы, образовывали слякоть коричневого цвета, в которой тонули окурки, использованные презервативы и мертвые крысы, судмедэксперт Распилов в лаборатории сидел и водил позеленевшей плотницкой ножовкой по столу. И нашел. На неиспользованной палочке. На той самой, которая еще не касалась ни трупа, ни шприца, ни пальца цыгана, ни руля угнанного автомобиля, ни ручки двери хлебозавода.

Палочка лежала в стерильном пакете, который, как выяснилось, был стерильным только относительно бактерий, но не относительно человеческой ДНК. Потому что вата, белая и пушистая, как облако над Мздовом, только более грязное, таила в себе чужие клетки, чужой пот, чужую слюну, смешанную с частичками эпителия, которые попали туда в процессе производства. Женщина, чьи руки, вероятно, были мокрыми от пота и слегка липкими от недомытых пальцев, клала палочки в коробки. Женщина эта работала на упаковочном предприятии в Баварии, то есть в пригороде, где пахло колбасой и пивом. Она, не подозревая о своей судьбе, упаковывала вату, причем делала она это с такой скоростью, что пот с ее лба, смешанный с частичками кожи, отслаивавшейся от ладоней из-за постоянного контакта с картоном, попадал на палочки. Эти палочки, обернутые в пластик, ехали в Мздов, где их вскрывали следователи, чьи руки тоже потели, чьи ноздри тоже пахли, чьи животы тоже обвисали, и вводили в трупы, в шприцы, в рули, в пальцы.

Профиль был реальным. Воспроизводимым. Неверной оказалась только атрибуция происхождения следа. Потому что предполагалось, что ДНК поступила от человека, имевшего отношение к преступлению, хотя она находилась на инструменте отбора еще до контакта с объектом. Как благословение находится на иконе еще до того, как икону купит грешник. Или как запах дерьма находится в мздовском подъезде еще до того, как туда войдет жилец.

Стерильность, строго говоря, означает отсутствие жизнеспособных микроорганизмов, бактерий, грибов, тех самых, что разлагают трупы и делают их мягкими, как тесто для пирогов. Но стерильность не означает отсутствия ДНК. Клетки эпителия, пот, слюна и другие биологические микроследы могут оставить генетический материал, пригодный для ПЦР-анализа. Анализ этот, проводимый в лабораториях, где термоциклеры гудят, как старые холодильники, а пробирки, нагретые до девяносто четырех градусов, выпускают пар, пахнущий горелой пластмассой и потом лаборантов, стал настолько чувствительным, что находил ДНК там, где ее, казалось бы, быть не могло. В том числе в вате, в воздухе, в слюне эксперта, которая случайно капнула в пробирку, когда он, зевнув, открыл рот, из которого пахло кариесом и вчерашним луком.

Продолжение следует: «Упаковщица из Баварии, или почему стерильность не излечивает от человечности»

Ятрогенная помойка, или служба подтирает свои же зады

Тема нынче такая, что хоть вешайся. О качестве той самой помощи, за которую мы платим нервами. О ятрогении, этом изящном словечке, которым прикрывают врачебный брак и кривые руки. О том, как лекарей теперь таскают по судам, будто виноваты они, а не контора, что давно перемалывает людей в расходное мясо. И конечно, о нашей любимой забаве, когда служба ревизует саму себя. Прямо как палач, что проверяет, хорошо ли наточил топор, перед тем как отрубить себе же ногу. Честно говоря, даже смешно смотреть на этот балаган.

Перелистали мы девять трудов. Оставили пять. Остальные четыре, видимо, показались слишком откровенными или, наоборот, недостаточно циничными. Бывает. Выбор невелик, но и на безрыбье рак умеет пускать пузыри:
 
🔸Иски по интрадуральным операциям на позвоночнике: ретроспективный разбор американских дел о врачебной халатности
🔸Данные с носимых датчиков в страховой и судебно-медицинской оценке: не истина в последней инстанции, а инструмент с оговорками
🔸Участие судебно-медицинского патолога в комиссиях по разбору материнской смертности
🔸Микроскопические особенности калибра сосудов при лёгочной тромбоэмболии: клинико-аутопсийные сопоставления за десятилетие
🔸Клинические и медико-правовые доказательства в удовлетворённых и отклонённых исках о врачебных ошибках в Индонезии: исследование с объяснимой разметкой понятий
 
Таким порядком ведомство продолжает издавать бумаги о качестве, суды продолжают ждать морфологию, а журнал продолжает принимать нарративы, ибо отчётность любит жанр. Врач, стационар и комитет ходят по кругу согласия, протокола и предотвратимости, тогда как знаменатель частоты берут на стороне, выборку оставляют короткой, а срок разрешения спора измеряют годами. Надлежит полагать, что истина в таких трудах достигается не полнотой наблюдения, а единообразием канцелярии. Кто, спрашивается, ответит, когда цепь причины не выстроена, а браслет, вена и согласие уже сданы в архив?