Записки Сун Цы | Судебная медицина | Судебно-медицинская экспертиза | Жизнь

III. Цыган в танцевальном заведении, или тревожный палец

Двадцать первый год жизни цыгана, если верить паспорту, который лежал в заднем кармане его джинсов, промокших кровью и пивом, закончился в танцевальном заведении «У драчливого цыгана» в Бюджетинске. Задний зал, где пахло потом, перегаром, разлитым пивом, которое уже успело протухнуть и приобрести запах кислых носков, и расовой нетерпимостью, висящей в воздухе плотным слоем, как конденсат на окнах мздовских бань. Погибший лежал на полу, лицом вверх. Лицо это уже начинало синееть, а глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок, где крутилась лампа диско-шара, отбрасывая блики на его искаженные черты. На пальце его правой руки, которым он, вероятно, ткнул кого-то в грудь, или, что более вероятно, пытался выковырять из зуба кусочек мяса от вчерашнего бургера, нашли её. Тот самый профиль. Тот, что на шприце с героином в Мздове, на руле угнанного автомобиля в Мздове, на ручке двери хлебозавода номер три в Мздове.

Майор Пузанов приехал лично из Мздова, причем его живот двигался впереди него на полторы минуты, как отдельное существо, обладающее собственной волей и инерцией. Когда Пузанов склонился над телом в бюджетинском морге, куда цыгана доставили для вскрытия и идентификации, живот его коснулся бедра покойного, оставляя на промокших джинсах жирное пятно от пота, который выделялся из пор Пузанова с такой интенсивностью, что рубашка его была мокрой до пояса. Запах этого пота, кислый и тяжелый, как запах из подмышки больного сахарным диабетом, смешивался с запахом трупа, образуя атмосферу, от которой у Распилова, стоявшего рядом с инструментальным столом, закружилась голова и началась тошнота.

«Как», спросил Пузанов, вытирая лоб полосатым платком, который уже был мокрым и пахнул табаком и сыростью, «как неизвестная серийная преступница из Мздова оказалась на пальце цыгана, убитого в массовой драке в Бюджетинске? Драка эта произошла в присутствии тридцати семи свидетелей. Ни один из которых не видел женщины, не говоря уже о том, чтобы она оставила свой след на пальце жертвы, не оставив при этом иных признаков. Таких как, например, отпечатки обуви, волосы, или хотя бы запах духов».

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как протокол о неправомерном задержании, в котором каждое слово было выверено юристом с запахом перегара и пота под мышками. Распилов, чьи пальцы, покрытые потными пятнами и следами старых порезов от разбитых пробирок, дрожали над ватными палочками, поднял голову. «Между Мздовом и Бюджетинском сто сорок километров гнилой трассы. Три остановки с пересадкой на маршрутку. Два моста через реку, в которой плавают фекалии. Фантом не ездит в Бюджетинск. Фантом не выходит из Мздова. Значит, либо фантома нет, либо...»
«Либо?»
«Либо вата врет».

Распилов сел в угол лаборатории, где пол был липким от разлитого формалина и раздавленных окурков, и начал проверять тампоны. Триста штук. Неиспользованных. Из той же партии. Из той же коробки, что стояла на полке в кладовой лаборатории, рядом с мешками для трупов, которые пахли полиэтиленом и страхом, и пакетами для мочи, в которых моча, к слову, иногда лопалась при транспортировке, заливая багажник машины желтой жидкостью с запахом аммиака.
Первые пробы. Отрицательные.

Пузанов вздохнул, и его живот сдвинулся влево, потом вправо, как маятник безнадежности. Движение это сопровождалось хлюпаньем, напоминавшим звук, который издает вода в брюхе утонувшего, когда его тянут на берег за ногу.
«Контаминация», пробормотал Распилов. «Не обязательно присутствует на каждом изделии».

Это было важно. Это было страшно. Это означало, что отрицательный результат части партии не исключает проблему, как отрицательный результат анализа на венерическое заболевание не исключает венерического заболевания, если анализ сдан в Мздове, где лаборантши меняют перчатки раз в неделю, а отрезанные пальцы от них используют еще как гондон. Перчатки эти, к слову, уже успевают пропитаться потом, слюной и чужой кровью, так что при снятии они издают звук, похожий на чмоканье губами, только более мерзкий.

Продолжение следует: «Распаковка истины»

Дело о спящем младенце и о прочих упущениях подведомственных учреждений
 
Тема дня у нас нынче щекотливая: смерть младенческая, малолетняя да перинатальная. Прицепили к делу ещё травму головы насильственную, внезапную кончину спящих, огрехи в помощи да мёртворождение. Прочли восемнадцать трудов, отобрали девять. Остальные отложили за скудость сведений либо за повторение известного. А повторение у нас не порок, а основа канцелярского благополучия. Честно говоря, иной раз думается, что мы не наукой занимаемся, а просто перекладываем бумажки, пока не провоняем формализмом. Сводка, если её вообще можно так назвать, проста до тошноты. Говорим о том, как умирают те, кто ещё не успел закричать как следует:
 
🔸Характеристики внезапных неожиданных смертей младенцев; США, 2020–2024
🔸Причины смерти мертворождённых и детей до 5 лет в Африке и Южной Азии; CHAMPS, семь стран, 2016–2024
🔸Внедрение доказательного маршрута ретинальной оценки при насильственной травме головы у детей
🔸Краткосрочное влияние загрязнения атмосферного воздуха на внезапную неожиданную смерть младенцев; кейс-кроссовер по французскому национальному регистру
🔸Орально-носовая кровь, внутригрудные петехии и альвеолярные кровоизлияния различают SIDS при раздельном сне и совместном сне
🔸Самоубийства у детей и младших подростков; ретроспективный анализ материала крупного мегаполиса
🔸Поиск скрытых иммунодефицитов при внезапной смерти младенцев; убедительных случаев SCID/IEI не найдено
🔸Инфекции ЦНС при внезапной необъяснимой смерти в младенчестве; систематический обзор аутопсийных данных
🔸Повышение охвата гистологическим исследованием плаценты за счёт хранения на родовом блоке и чётких критериев направления
 
Выходит, младенец уходит не от одной беды, а от целого ведомства причин. Протоколы гниют вместе с плацентами в общем холодильнике, генетику хоронят в шестидесяти шести процентах отчётов, а узкий специалист появляется только по приказу, да и то под расписку. Смешно, ей-богу. У нас в конторах ведутся ожесточённые споры о том, как бы не потерять биоматериал и не разморозить ящик, а вопрос о том, как сберечь живого ребёнка, отодвинут на третий план, если вообще числится. Странная у нас логика. Будто главное не спасти, а правильно оформить утрату. И ведь никто не удивляется. А дети тем временем продолжают умирать от того, что система слишком занята собой.

II. Сорок лиц одной безликой, или эпидемия совпадений

Прошло пятнадцать лет. За эти пятнадцать лет, которые в Мздове пролетели, как один день, только более гнилой и вонючий, чем обычный день, потому что в городе этом дни отличались друг от друга только степенью влажности воздуха и количеством трупов на улицах, женщина без лица успела побывать в сорока эпизодах. Сорока, как сорок библейских лет скитаний, только без манны и без надежды. И в каждом эпизоде она оставляла после себя не приметы, не отпечатки пальцев, не следы обуви, а только свой генетический отпечаток. Причем этот отпечаток находили на таких предметах, которые ставили в тупик даже опытных следопытов. Потому что как объяснить, что одна и та же женщина одновременно взламывает сейф в банке на улице Красных Зорь, убивает полицейского в переулке за рекой, колется героином в заброшенном гараже, где пол хрустит от использованных шприцов и окурков, и прикасается к рулю угнанного «Мерседеса». Руль этот был липким от пота предыдущего владельца, мужчины с гипергидрозом, страдавшего также от экземы на ладонях, так что кожа его шелушилась и оставляла белые чешуйки на черной коже руля, напоминая снег в августе, только более мерзкий.

Майор Пузанов, чей трехслойный живот теперь обвис настолько, что при ходьбе издавал хлюпающие звуки, похожие на шлепанье мокрых тапочек по плитке, лежал на кушетке в кабинете, животом кверху, как тюлень в законсервированном состоянии, только тюлень этот еще дышал. Причем дышал он с трудом, с присвистом, потому что жир, накопившийся в брюшной полости, давил на диафрагму и не позволял легким полностью раскрываться. Каждый вдох Пузанова сопровождался хрипом, напоминавшим шум старого холодильника. И вот в этом состоянии, между вдохом и выдохом, он думал о женщине, которая, судя по всему, обладала способностью телепортации, или, что более вероятно, являлась носителем какого-то редкого вируса, позволявшего ей оставлять следы на расстоянии. Вируса, который передавался через воздух, через вату, через протоколы, через сны бюджетинских следователей, мучимых бессонницей и изжогой от ночных бутербродов с колбасой. Колбаса, строго говоря, тоже имела ДНК, но свиную. И свиная ДНК, к счастью для колбасы, не интересовала следствие, потому что следствие было настроено исключительно на женское, на неизвестное, на бестелесное. На то, что журналисты из газеты «Мздовский вестник», выходившей на туалетной бумаге и пахнувшей типографской краской, смешанной с потом наборщика, назвали «Фантомом». Фантом из Мздова.

Распилов, тот самый с ноздрями, теперь писал экспертизы. Его ноздри, обе, пахли страхом, потому что женщина без лица не имела лица, но имела метод, или, точнее, не имела метода, что еще страшнее. Потому что в Мздове методы обычно отсутствовали. Был только результат. Труп с разрезанной артерией, из которой била кровь, попадая на асфальт и образуя лужи, в которых утром отражалось серое небо. Взломанная дверь с сорванными петлями, за которой лежала старая женщина, задушенная собственным чулком. Чулок этот был в дырках и пахло ногами, так что убийца, судя по всему, испытал двойное отвращение. Угнанный автомобиль, в багажнике которого нашли пакет с кишками, не человеческими, а бараньими, что, впрочем, не делало находку менее мерзкой.

И везде. В каждой луже, на каждом руле, в каждом шприце, игла которого была тупой и погнутая, с коричневым налетом высохшей крови предыдущего наркомана. Везде она. Ее клетки эпителия, ее пот, ее слюна, смешанная с чужой слюной и чужим потом, образуя коктейль, который анализировали в лаборатории, где микроскопы стояли на столах, покрытых пятнами от разбитых пробирок. Воздух был настолько влажным, что на стенах выступал конденсат, стекавший в лужи, в которых разводились плесени, напоминавшие по форме карту Мздова.

Продолжение следует: «Цыган в танцевальном заведении, или тревожный палец»

О порядке посмертной сортировки в условиях благочестивого оптимизма
 
Нынче в моду вошло поручать бездушным коробкам разбираться с тем, что при жизни нам не по зубам. Смотреть за покойниками, считать их, раскладывать по ящикам. Делают это пока на манекенах, архивных снимках и «благочестивых надеждах». Оно и понятно. Живых трогать боязно, а картонка не подаст в суд. Прочитал я двенадцать трудов на эту тему. Шесть отобрал в дайджест. Остальные даже чернила не стоят, которыми их намазюкали. Авторы там такие умные, что смерть у них получается аккуратной, как «оптимизация процессов». В общем, шесть текстов я сохранил. Пусть потомки читают, как мы пытались оцифровать тление. Остальные сжёг.
 
🔸Поверхностная 3D-фиксация нового поколения: мультикамерная фотограмметрия с проекционным цифровым спреем и 3D Gaussian Splatting
🔸Классификация ускоренных и замедленных черепно-мозговых травм каскадом сетей глубокого обучения
🔸Волатиломика ГХ-МС и машинное обучение для оценки давности кровяных пятен
🔸Глубокое обучение для сопоставления посмертной КТ с прижизненными рентгенограммами грудной клетки при идентификации
🔸Практическая пригодность PMCT для идентификации предполагаемого лица по сравнению с прижизненными изображениями
🔸Многофазная посмертная КТ-ангиография при внезапной естественной смерти

Итог простой, если не прятаться за умные слова. Эти шесть текстов не про покойника. Они про порядок. Про то, как смерть аккуратно укладывают в таблички и сдают в архив. Волатиломика, слово-то какое мерзкое, отчитывается о давности разложения, словно бухгалтер о просроченных квитанциях. Чем больше бумажек, тем увереннее цифра. А проверку на настоящем мясе отложили. На потом. Когда всё обкатают. На манекенах. На старых снимках. На тёплых мечтах. Живая дохлятина пока не участвует. Она портит метрики. И вообще мешает. Кто же ответит, когда машинка ошибётся в самом деле. Не на картинке. А на том, что уже остыло. Никто. Спросишь с кода. Код молчит. Спросишь с разработчика. Он сошлётся на статистическую погрешность. Спросишь с начальства. Оно покажет инструкцию. А пока будут искать виноватого, новые трупы сами отсортируются. По удобству утилизации. И без лишних сводок.

Производственный брак следствия

I. Первый след, или как в Мздове понюхали труп
Труп лежал в подвале бывшего хлебозавода номер три, лицом вниз, в луже собственной темно-коричневой мочи, которая уже успела впитаться в бетон и приобрести оттенок старого чая с привкусом аммиака. Спина его, обнаженная до поясницы, покрывалась зеленовато-серыми пятнами гнилостных изменений, напоминавших карту неизвестной губернии, где каждая впадина и каждый холмик был отмечен тщательно разложившимися бактериями, пожиравшими подкожный жир с таким аппетитом, от которого у наблюдавшего молодого судмедэксперта Распилова, человека с ноздрями разного калибра и хроническим гайморитом, начинало урчать в животе. Хотя он и знал, что урчание это не от голода, а от отвращения, смешанного с профессиональным восторгом.

Майор Пузанов, заведующий уголовным розыском города Мздова, склонился над телом. Его трехслойный живот, обвисший над ремнем и покрытый испариной, коснулся спины покойного. Пузанов даже не заметил этого контакта, потому что его внимание было приковано к руке трупа. А именно к правому указательному пальцу, на котором, судя по всему, кто-то неизвестный оставил след слюны, пота и отмерших клеток эпителия, смешанных с кровью. Кровь эта была уже вязкой, как кисель, и темной, как совесть чиновника перед проверкой.

«Следы биологического материала», записал в протокол Распилов, чья левая ноздря, более широкая и свободолюбивая, дышала наукой. Правая, сжатая полипом и хроническим насморком, вдыхала только запах тления и собственной неумытой шеи, от которой пахло сыростью и потом, накопившимся за день в складках кожи, где микрококки устроили себе настоящий праздник.

Ватная палочка, вынутая Распиловым из стерильного пакета, оказалась в его дрожащих руках. Он потер ею палец трупа. Потер снова, с таким усердием, будто вытирал стол после обеда. После чего ввел палочку в пробирку, где она впитала в себя не только биологический мусор покойного, но и что-то еще. Что-то, что никто не мог предположить. Потому что ватное волокно, белое и невинное, как совесть младенца, уже таило в себе чужую тайну, чужие клетки, чужой пот, оставленный там задолго до того, как палочка попала в руки эксперта. В руки, от которых пахло потным носком и дешевым мылом.

В генетической лаборатории, где стены пахнут стерильностью с ароматом хлорки, перегаром и безнадежностью, а на полках стоят банки с плавающими в спирте органами, напоминающими консервированные персики, только более мягкие и с сосудами, произошло чудо. Женский профиль, четкий, неизвестный, без лица, но с маткой, судя по Х-хромосоме. Генетический код, который тут же ввели в базу данных, где хранились следы всех преступников Мздова, начиная от карманников и заканчивая убийцами, расчленявшими своих жертв в ваннах и смывавшими кишки в унитаз. Кишки эти, как правило, закупоривали канализацию, что приводило к весьма неприятным последствиям для соседей.

«Женщина», сказал Пузанов, отрываясь от протокола и пуская в воздух струю пережеванного табака, смешанного с слюной, имеющей консистенцию разбавленного клея. «Женщина без лица». В Мздове таких было много, но эта была особенная, потому что она оставляла ДНК везде. На мертвых, на живых, на предметах, на ручках дверей, на стволах берез, на наркотических шприцах, на которых, к слову, сидели следы героина. А героин, между прочим, тоже женского рода, что, возможно, и не являлось совпадением, потому что в Мздове совпадений не бывало. Бывали только следствия и протоколы. А в протоколах, как известно, каждая строчка ведет к повышению или к разжалованию. Причем разжаловывали реже, чем хоронили. А хоронили часто, особенно в подвалах бывших хлебозаводов, где пахло дрожжами и смертью. И где вата, высохшая и беспомощная, уже молчала о своей вине, потому что палочки всегда молчат. Это их работа, их единственная и неизменная обязанность. Молчать и впитывать.

Продолжение следует: «Сорок лиц одной безликой, или Эпидемия совпадений»

Об идентификации и прочих подведомственных предметах
 
Сие донесение составлено по результатам осмотра свежих поступлений в журнальные фонды. Проверено 28 библиографических записей; отобрано 10 работ и документов. Тема дня: идентификация, где ДНК ищет родственников, кость ищет возраст, а учреждение ищет, кто отвечал за протокол:

🔸T1-МРТ проксимального плечевого: неионизирующий контур возраста на французской выборке
🔸Дядя даёт сигнал родитель–ребёнок в семейном ДНК-поиске
🔸Радиомика всего C2 против только зуба аксиса: пол по КЛКТ
🔸Оценка возраста и пола по КТ бедренной кости у японского населения с помощью фундаментальных моделей
🔸Толщина мягких тканей лица и подкожного жира по КТ: ИИ-модель для северо-западной Индии
🔸Молекулярные маркеры предсказания черт лица для судебных целей: систематический обзор
🔸Оценка возраста по зубам в судебной одонтологии: систематическое сравнение традиционных методов и ИИ
🔸Рекомендация по оценке возраста в судебной антропологии: новая редакция BPR 174
🔸Медико-правовое управление массовыми катастрофами: скопинг-обзор организационных моделей, уязвимостей и извлечённых уроков
🔸Метрический и морфологический метод трёхмерной реконструкции носа для идентификации по черепу
 
И вот весь порядок идентификации предстал в должном виде: ДНК требует родственника, кость требует популяции, зуб требует внешней валидации, а массовая катастрофа требует, чтобы у учреждения вообще был план. Всё сие можно снабдить фундаментальной моделью, радиомикой и матрицей управления, но труп не обязан соответствовать архитектуре публикации, тогда как учреждение обязано соответствовать реальности. Машины учатся опознавать человека по костям всё лучше, а человек по-прежнему опознаётся по обстоятельству, кто что подписал и кому отчёт сдан в срок.