26 июня в морге: сегодня особенно воняет иллюзиями

Сижу я в своем уютном маленьком камерном морге, а на дворе двадцать шестое июня, Международный день борьбы со злоупотреблением наркотическими средствами и их незаконным оборотом. Внутри сразу начинает ворчать привычный желчный голос, который насмотрелся на такие истории здесь, где они заканчиваются не лозунгами, а холодным металлом стола под яркой лампой.

Эта дата каждый раз вытаскивает на поверхность воспоминания о том, как в Штатах всё покатилось в пропасть ещё в середине девяностых. Компания Purdue Pharma и семейство Саклеров запустили OxyContin, пролонгированный оксикодон, который продавали как безопасное спасение от любой боли. Рецепты раздавали направо и налево, врачи искренне верили в сказки про минимальную зависимость, и вот уже первая волна передозировок от рецептурных опиоидов захлестнула страну. Таблетки, которые должны были облегчать жизнь, превращали людей в дрожащие, покрытые потом оболочки, чьи вены лопались от инъекций, а лёгкие заполнялись жидкостью, оставляя после себя только посиневшие тела с пустыми глазами.
Когда контроль слегка закрутили, рынок мгновенно заполнился героином, и началась вторая волна. Героин в структуре частых отравлений занимает одно из первых мест: он вызывает быстрое угнетение дыхания, кому и смерть в лужах собственной блевоты. Те, кто подсел на безобидные с виду таблетки, перешли на уличную дрянь, потому что она была дешевле и доступнее. А дальше пришла настоящая мерзость, синтетические опиоиды, в первую очередь фентанил. Эта гадость в десятки раз сильнее героина, её подмешивают в любые вещества, прессуют в поддельные таблетки, и человек даже не понимает, что проглотил смерть. Метадон тоже регулярно появляется в структуре частых отравлений: накопление в организме приводит к тяжёлым аритмиям, остановке сердца и таким же отёкам лёгких, только с более длительным и мучительным умиранием.

Когда делаешь первый разрез по холодной, серой коже, пропитанной потом и гноем, в нос сразу ударяет густой, сладковато-гнилостный смрад больного тела, смешанный с химической вонью яда, от которого мгновенно начинает першить в горле и подкатывает тошнота. Из полостей вытекает тёмная, липкая кровь, хлюпает под скальпелем, а лёгкие при нажатии издают влажный, чавкающий звук и выделяют розоватую пену с резким металлическим привкусом. Мышцы дряблые, словно гнилая тряпка, печень бугристая и жирная на ощупь, мозг размягчённый, расползается под пальцами, как теплая каша с кровавыми прожилками. Запах въедается в ноздри, в волосы, в поры кожи, и даже после душа он ещё долго преследует, вызывая спазмы в желудке. Эти ощущения намертво отпечатываются в памяти и превращают любое упоминание о наркотиках в волну животного отвращения и липкого страха неизбежного, медленного конца.

Многие из тех, кто приходил к нам в судебную медицину с пагубными пристрастиями, быстро отучались. Наша ежедневная работа делает это лучше любых лекций. День за днём перед глазами проходят эти тошнотворные разборы, и желание просто попробовать или расслабиться исчезает само собой.

Весь этот опиоидный кризис стал закономерным итогом жадности, наивности и отчаянного желания жить без боли в мире, где боль встроена в саму конструкцию человека. У нас в России такого масштаба, слава богу, нет, но отдельные случаи с привозным фентанилом и метадоном всё равно доходят. Каждый раз, когда вскрываешь такого бедолагу, думаешь: вот она, иллюзия облегчения, которая заканчивается вот так, в вонючей, разлагающейся луже блевоты и равнодушных строках протокола.

Закрываю ленту, допиваю кофе. А внутри всё равно бурчит: мы повторяем старые ошибки в новой упаковке, только трупов от этого меньше не становится. И в такие дни, как сегодня, особенно остро понимаешь, зачем нужна эта борьба, хотя бы для того, чтобы хоть кто-то успел остановиться до того, как попадёт на железный холодный стол.

Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.