Тёплая квартира для чужих праздников

Сегодня я купал домашних улиток, и вдруг в голове всплыл случай, от которого до сих пор иногда подкатывает к горлу. А за ним цепляются мысли, что вся наша так называемая человеческая жизнь это просто удобная тёплая квартира для чужих вечеринок.

Воздух в секционной, которую мы с коллегами зовём «уютным моргом», был влажным, почти ласковым, но густо пропитан застоявшейся мочой, металлическим привкусом крови, кислой отрыжкой и сладковато-липкой гнилью от жирового панкреонекроза. Я раздвигал пласты подкожного жира, похожего на прогорклое пожелтевшее масло с прожилками плесени, и привычно думал, что это очередной жмурик. При жизни мешок комплексов и дерьма, после смерти просто дерьма, который нужно проинспектировать и не обляпаться.

Руки в скользких перчатках нырнули в требуху. Печень выглядела как старый потрескавшийся линолеум, бугристая, с желтоватыми пятнами. Но взгляд сразу приковал желчный пузырь, раздувшийся до неприличных размеров и натянутый так, что стенка стала почти прозрачной. Сквозь неё просвечивала густая маслянистая чернота.

«Ну давай, выплесни свои секреты, ублюдок», процедил я и поддел этот шар кончиком малого ампутационного ножа. Ткань не выдержала, разошлась с влажным чавкающим звуком, и из разреза хлынула не просто желчь. Выплеснулась густая оливковая жижа, которая тяжело плюхнулась на сталь стола. Запах ударил сразу, сладковато-гнилостный, с металлическим и кислым оттенком. Лужа начала медленно расползаться, пульсируя, и вдруг зашевелилась. Тысячи крошечных полупрозрачных ланцетовидных двуусток барахтались в этой каше, слипаясь в жирные извивающиеся комки. Гермафродиты, каждый сам себе и самец, и самка, и бордель в одном флаконе. Пока этот остывающий кусок мяса при жизни платил ипотеку, стоял в пробках и уныло вожделел коллегу на работе, внутри него кипела настоящая первобытная оргия. Целый мегаполис паразитов превратил желчный пузырь в тёплый элитный бордель: они жрали соки печени, высасывая их присосками, трахались без перерыва, плодились в геометрической прогрессии и срали чёрными точками прямо в ту же жижу, из которой ели. Абсолютный эгоизм, никакой романтики, только липкая чавкающая бесконечная ебля в темноте.

Я смотрел на эту шевелящуюся массу с мрачным циничным восхищением и лёгкой тошнотой. «У этих глистов социальная жизнь была побогаче, чем у тебя, приятель», хмыкнул я, глядя на синюшное отёкшее лицо трупа. «Ты думал, что ты венец творения? А на деле просто бесплатный инкубатор с подогревом. Тёплый домик для червей, чтобы им было где потрахаться в комфорте».

Вспоминаю их цикл, и становится ещё гаже. Яйца выходят с какашками, их жрёт улитка, внутри неё личинки плодятся, потом церкарии вылезают в слизевых шариках. Муравей заглатывает такой комок, а пара личинок пробирается в его мозг и превращает бедолагу в зомби: ночью он лезет на травинку, цепляется челюстями и висит, пока его не сорвёт с зеленью корова. Потом в печени нового хозяина всё начинается заново. Полгода чистого паразитизма, и мы в этой цепочке всего лишь очередной тёплый мешок.

Сплюнул на кафель, потому что во рту стало кисло и вязко, включил воду на максимум и направил жёсткую струю прямо в центр этой копошащейся мерзости. Вода с рёвом смыла триумф жизни, похоти и паразитизма в зияющую дыру канализации, уносясь туда, вниз, к крысам, к нечистотам, к вечному круговороту гнили. Конец вечеринки.

Я вытер лоб тыльной стороной окровавленного предплечья, чувствуя, как по спине пробежал холодок, и потянулся за пилой для черепа. Рабочий день только начинался, а внутри уже снова тихо звенела мысль, что мы все просто тёплые, удобные квартиры, в которых кто-то другой устраивает свои бесконечные, липкие праздники.

Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.