Каждый, кто читает или читал «Орфографию», втягивается в игру по угадыванию персонажей (многие из которых имеют реальных исторических прототипов).

Некоторые разгадки лежат на поверхности, достаточно поколдовать с буквами:
Чарнолуский — Луначарский
Несеин — Есенин
Стечин — Стенич

Другие тоже считываются легко, т.к. построены на вполне прозрачных намеках:
Мельников — Хлебников
Корабельников — Маяковский
Корнейчук — Корней Чуковский

Кое-кого несложно опознать и без подсказок в фамилиях — по узнаваемой (и блестяще переданной) манере речи и фактам биографии:
Хламида — Горький
Грэм — Александр Грин
Казарин — Ходасевич

А вот наводки, кто эти товарищи, я уже, честно признаться, собирала в разных местах по крупицам:
Альтергейм — Вагинов
Апфельбаум — Зиновьев
Ашхарумова — Нина Берберова
Бронштейн — Троцкий
Бугаев — Андрей Белый
Вогау — Пильняк
Долгушов — Ушаков
Лотейкин — Игорь Северянин
Льговский — Шкловский
Фельдман — Гершензон

Пока искала подсказки в сети, наткнулась на случайный (и бесценный!) комментарий самого Дмитрия Львовича Быкова, где он дает авторские разъяснения про своих героев:

«…Ни Борисов, ни Хмелев, ни Алексеев не имеют конкретных прототипов — это обобщенные типы старопитерской профессуры (хотя в Борисове при желании можно увидеть некоторые черты Шахматова); Хмелев высказывает некоторые мысли Шмелева — в частности, из "Солнца мертвых", — но не имеет с ним ничего общего, ибо Шмелев был мягок и сентиментален, а Хмелев непримирим и жесток, и сам на себя доносит. Тут была литературная игра, понятная только автору и адресату, — книга посвящена Льву Мочалову, отдельные его черты есть в Хмелеве, Мочалов — известный русский трагик, Хмелев — известный советский трагик. Вот такая чисто внешняя параллель, без особого подтекста.

Барцев — тоже обобщенный обэриут, скорее Бахтерев, нежели кто-то еще. Прямого прототипа не было, но представлял я себе Костю Григорьева, маньериста, которого именно Бахтерев в 1989 году принял в обэриуты в Ленинграде.

Борисоглебский имеет некоторые черты Циолковского, но Циолковский там упомянут прямо, тогда как я имел в виду Житомирского — автора нескольких брошюр, направленных против орфографии как таковой. Ныне он совершенно забыт, но в библиотеках вы легко найдете эти книги 1909-1915 гг.

Свинекий, хоть наделен некоторыми чертами Савинкова, скорее восходит к другим персонажам, молодым идеалистам из БО, вроде Егора Созонова, о котором я думал, когда это писал.

Краминов и Ловецкий восходят к одному прототипу — праволиберальному публицисту и историку литературы П. Гуверу, писавшему также под псевдонимом "Арзубьев" (отсюда — "Губер" и "Арбузьев"). Первоначально предполагалось, что Губер и Арбузьев окажутся одним и тем же лицом, но тут Елена Иваницкая мне напомнила аналогичную ситуацию из "Овода", и они просто были разведены по противоположным коммунам. Отчетливо помню момент принятия этого решения — книга была уже наполовину написана, я шел вдоль Щедринской библиотеки зимой в крайней задумчивости, и тут меня осенило, и я запрыгал…»

Получилась настоящая шпаргалка для читателей романа. Будете читать или перечитывать — пользуйтесь 🙂

#etceteras