Мир прогнил.
Не снаружи, не там, где гниль можно было бы соскоблить ножом, закрасить свежей краской или спрятать за красивым фасадом, а гораздо глубже — до самой своей сути, до того места, где когда-то должны были находиться совесть, сострадание и хотя бы призрачное желание стать лучше. Теперь там осталась лишь пустота, тщательно прикрытая словами о порядке, справедливости и безопасности. Ничто уже не способно оправдать этот мир. Человечество утонуло в собственных грехах и, кажется, окончательно перестало желать из них выбираться. Люди больше не пытаются искупить вину — они лишь ищут способы убедить самих себя в том, что вина не так уж велика.
. Зачем просить прощения?
Зачем склонять голову, произносить правильные слова и изображать раскаяние, если спустя несколько часов можно снова сделать то же самое, а потом, почувствовав привычный укол совести, вновь назвать себя хорошим человеком?
Мне всегда было смешно смотреть на воров, которые боялись кармы, будто вселенная ведёт бухгалтерию их преступлений и обязательно выставит счёт в конце месяца. Не менее тошно было наблюдать за убийцами, внезапно становящимися добрыми и заботливыми, словно несколько хороших поступков могли закрыть собой всё то, что они сделали прежде. Пожертвовать деньги. Спасти одного человека. Подать руку тому, кто упал. Улыбнуться ребёнку.
И всё — долг оплачен.
Можно снова возвращаться к прежней жизни, не испытывая особых неудобств, потому что где-то внутри уже поставлена жирная галочка напротив слова «добро». Словно совесть — это не часть тебя, а задолженность, которую достаточно иногда погашать, чтобы тебе снова позволили считать себя приличным человеком.
Я никогда не хотела участвовать в этой игре.
Наверное, именно это и было моим единственным отличием от остальных.
Я не пыталась повесить на себя табличку с надписью: «Здесь ничего не было. Я святой».
Не пыталась убедить себя, что мои поступки имеют оправдание, если иногда я делаю что-нибудь хорошее.
Какой смысл?
Если мне суждено гореть в аду — если он вообще существует, — то я хочу чувствовать этот огонь. Не искать лазейку, не торговаться с Богом, не пытаться доказать, что внутри меня осталось достаточно света, чтобы меня можно было простить. Пусть горит. Пусть хотя бы там будет что-нибудь настоящее.
Потому что иногда мне казалось, что я уже давно перестала жить.
Я просто существовала.
Дышала — но не чувствовала воздуха.
Каждое утро он проникал в лёгкие, растягивал грудную клетку, покидал её, а я даже не замечала этого. Гораздо отчётливее ощущался горький привкус сигаретного дыма, въевшийся в волосы, одежду и кожу, словно ещё одна маска, которую я не могла снять.
Наверное, поэтому мне хотелось почувствовать хоть что-нибудь. Боль. Холод. Страх. Тепло.
Даже ненависть подошла бы.
Что угодно, лишь бы это не было привычным серым ничем.
Какая ирония.
Человек — существо ненасытное. Ему никогда не бывает достаточно того, что у него есть, и почти всегда хочется именно того, чего он лишён.
Люди, измученные душевной болью, мечтают однажды проснуться и больше ничего не чувствовать. Они готовы запереть собственную сущность под замком, лишь бы хотя бы ненадолго получить тишину в голове.
А окаменевшие изнутри рвутся к воздуху, которого раньше даже не замечали.
Наверное, именно поэтому говорят, что человек ценит лишь тогда, когда теряет.
Иногда я думала о том, что даже самая обыкновенная рутина может быть чьей-то недостижимой мечтой.
Проснуться утром и услышать, как на кухне звякает посуда.
Почувствовать запах свежего кофе, который медленно распространяется по дому и смешивается с запахом поджаренного хлеба.
Услышать сонный голос человека, которого любишь, и привычно ответить ему что-нибудь невнятное, ещё не до конца проснувшись.
Слышать смех, который цепляется за стены родного дома и остаётся в нём даже после того, как тот, кто смеялся, уже вышел за дверь.
Чувствовать краткое, почти незаметное прикосновение плечом к плечу, когда вы проходите мимо друг друга на узкой кухне.
Такие мелочи кажутся ничтожными, пока они существуют.
Post #18
13