В области сердца выглядывала рукоять ножа. Но сестра почему-то улыбалась. Искренне и непринуждённо. Они все смотрели на меня. Их глаза были раскрыты. Теплая кровь всё ещё текущая из свежие ран прилипла к ногам.
В доме, где всегда кто-нибудь говорил.
Где мама могла позвать меня из кухни, отец — что-нибудь крикнуть из комнаты, а сестра — ворваться без стука. Теперь там была только тишина.
Такая плотная, что она давила на уши.
Я стояла посреди комнаты и не могла заставить себя сделать ещё один шаг.
— Нет…
Слово едва сорвалось с губ.
Я подошла к матери и опустилась рядом, чувствуя под ладонями холодный пол.
— Мам, пожалуйста.
Я сама не знала, к кому обращаюсь.
Мне хотелось услышать её голос хотя бы один раз.
Пусть она отругает меня за то, что я пришла так поздно.
Пусть спросит, почему я промокла.
Пусть скажет, что ужин остыл.
Я бы согласилась на что угодно.
Только бы она заговорила.
Но дом молчал.
Я поднялась и пошла дальше.
Дверь в комнату сестры была приоткрыта.
Я толкнула её.
Всё осталось почти так, как я помнила: раскрытая книга на кровати, толстовка на стуле, маленькая фигурка на полке, которую она когда-то выпросила у меня.
Всё осталось на своих местах.
Кроме неё.
Я закрыла глаза.
— Нет…
На этот раз голос дрогнул.
Я отступила к стене и медленно сползла на пол, закрывая лицо руками. Мне хотелось закричать, но голос словно застрял где-то внутри.
Я ненавидела его.
Ненавидела настолько сильно, что эта ненависть стала единственным чувством, которое ещё могло пробиться сквозь оцепенение.
И тогда за спиной раздались спокойные шаги.
Я подняла голову. Он стоял в дверях. Тот самый мужчина. Без спешки, без видимого волнения, будто просто пришёл проверить результат своей работы.
Я поднялась.
— Ты…
Он смотрел на меня молча.
— Ты сделал это.
Он не стал отрицать.
— Ты убил их.
— Да.
Одно слово.
И от него внутри стало пусто.
Мой голос дрожал.
— Они ничего тебе не сделали.
Он смотрел на меня совершенно спокойно.
— Я знаю.
От этих двух слов стало ещё хуже.
— Тогда зачем?
Он выдержал паузу, а затем ответил:
— Чтобы ты поняла.
Я рассмеялась — коротко, надломленно, почти беззвучно.
— Поняла что?
Он отпустил мои руки.
— Что в тот момент, когда ты решила стать человеком, ты перестала быть полезной системе.
Я смотрела на него и не могла поверить, насколько легко он это произносит.
Будто речь шла не о людях. Не о моей семье.
Не о тех, кто ещё утром составлял мою жизнь.
Просто о приказе. Просто о системе. Просто о последствиях.
— Ты чудовище.
Он выдержал мой взгляд.
— Возможно.
Он развернулся и вышел, оставив меня среди вещей, которые ещё несколько часов назад казались вечными.
На кухне всё ещё стояла кружка. Телевизор продолжал работать. Часы на стене отмеряли секунды с той же равнодушной точностью, с какой делали это каждый день. И вдруг я подумала, что именно это страшнее всего.
Мир не изменился. Для всех остальных наступил обычный вечер. Кто-то возвращался домой.
Кто-то готовил ужин.Кто-то смеялся. Кто-то звонил матери.
А я сидела в собственной квартире и понимала, что больше никогда не услышу голос, который когда-то считала самым привычным звуком на свете.
Я закрыла лицо руками.
И впервые за много лет у меня получилось выдавить из себя ручей слёз. Тёплых, обжигающих щёки.
Post #22
17
- ❤ 1