Facultative.Archi

С другой стороны, характер катастрофы заставил медиа обратиться к темам, которые обычно остаются за пределами публичного внимания. В ноябре 2001 года в том же New Yorker вышла большая статья Джона Сибрука о Лесли Робертсоне, одном из инженеров, отвечавших за конструкцию башен. Но статья была не только о нем. Сибрук подробно объяснял, как устроены современные небоскребы, какую роль в их проектировании играют инженеры-конструкторы, что происходит с конструкциями при пожаре и других экстремальных нагрузках и какими нормами регулируется безопасность высотных зданий.

В 2001–2003 годах выходит множество статей и книг, которые пытаются осмыслить историю Всемирного торгового центра и его место в Нью-Йорке. Среди них выделяется сборник After the World Trade Center: Rethinking New York City (2002) под редакцией архитектора и критика Майкла Соркина и социолога Шарон Зукин. Авторы там очень разные: Маршалл Берман, Дэвид Харви, Марк Уигли, Сета Лоу и другие. Разные и темы — от истории Нижнего Манхэттена и будущего Ground Zero до архитектуры и терроризма, городского планирования, национализма и глобальной политики.

Одновременно выходит посвященный 9/11 номер журнала Grey Room, издаваемого MIT Press. Среди его авторов — Андреас Гюйссен, Джудит Батлер, Энтони Видлер, Келлер Истерлинг и другие. Они пишут о том, как после теракта изменился образ башен, о проектировании защищенных городских пространств, об инженерии, авторстве и политике безопасности. В обоих изданиях заметно, как снова меняется статус самого Всемирного торгового центра. Сначала это было спорное, но уникальное архитектурное произведение, затем — один из главных символов Нью-Йорка. После 9/11 комплекс становится точкой входа в гораздо более широкий круг тем. Разговор об архитектуре крупных корпораций переходит к роли Нью-Йорка в глобальном капитализме; разговор о масштабе башен и их отношении к району — к общественным пространствам, безопасности и устройству города в целом.

Этот пост — часть рассылки Facultative.

#наследие #политика

В этом сентябре исполнилось 25 лет со дня терактов 11 сентября 2001 года. Падение башен Всемирного торгового центра в Нью-Йорке почти сразу стало темой для историков архитектуры и критиков. За четверть века вокруг этого события накопилось множество комментариев и интерпретаций — об архитектуре, памяти и травме, политической экономии города, инженерных аспектах катастрофы, безопасности и контроле. В этом необычно длинном выпуске рассылки — архитектурная историография 9/11.

Архитектура

Обсуждение самих башен-близнецов началось гораздо раньше. Проект Минору Ямасаки, представленный публике в 1964 году, сразу вызвал споры. Одним критикам он казался чрезмерно крупным, монотонным и неуклюжим; другие обращали внимание на масштаб инженерного эксперимента — рекордную высоту, новую конструктивную схему и сложную техническую инфраструктуру. Критик Ада Луиза Хакстбл сначала отнеслась к проекту довольно благожелательно, но уже в 1966 году написала: «Кто боится больших, страшных зданий [big, bad buildings — отсылка к big, bad wolf, злому волку]? Все, потому что о гигантизме мы еще очень многого не знаем. Риск триумфа или трагедии такого масштаба — а в конечном счете это именно риск — можно позволить себе ради исключительного выигрыша».

«Выигрышем», о котором писала Хакстбл, в каком-то смысле стал статус одного из главных символов Нью-Йорка. Нравились башни критикам и публике или нет, они быстро вошли в популярную культуру. Они появлялись в кино и сериалах, комиксах и анимации, телевизионной рекламе — всякий раз обозначая Нью-Йорк. К 1980–1990-м годам силуэт города уже трудно было представить без башен-близнецов. Их символический статус постепенно стал важнее прежних споров об архитектурных достоинствах комплекса.

После теракта отношение к комплексу изменилось еще раз. Критики начали заново обсуждать его место в истории модернизма и эволюции американского небоскреба, но теперь башни прежде всего воспринимались как утрата. Уже через шесть дней после атаки Пол Голдбергер писал в The New Yorker: «Всемирный торговый центр стал благородным памятником утраченному прошлому… Когда самое большое сооружение в городе, который так ценит масштаб, оказывается одновременно и самым хрупким, а пустота приобретает больший вес, чем материальный объем, правила строительства города меняются».

Этот пост — часть рассылки Facultative.

#наследие #политика

Фотографии из книги The World Trade Center Remembered (2001)

#наследие #политика

Как самоцитирование fala atelier незаметно перетекает в цитирование всей архитектуры XX века — от Асплунда и Сизы до Итсуко Хасегавы? Где все-таки заканчивается цитата и начинается собственный язык?

Продолжаем серию публикаций выпускников курса «Как писать об архитектуре»: зовем читать статью-размышление Василия Говоруна про работу fala atelier, suspended house в Порту и швейцарские и японские параллели. Еще в журнале можно найти тексты выпускников курса про дом Имзов, площадь Скандерберга, TWA Flight Centre и павильон «Забор».

А новый запуск курса «Как писать об архитектуре» стартует уже 17 октября — ждем всех в новой группе и нашей рубрике. К слову, до конца сентября к потоку можно присоединиться по ранней цене.

Тем временем, в журнале Софт Культуры вышел очередной текст из тех, над которыми работали участники курса «Как писать об архитектуре».

Его написал Василий Говорун, и это текст про проект бюро fala atelier. Не буду пересказывать, процитирую собственный комментарий к тексту:

Из всех текстов, написанных на нашем курсе, эссе Василия Говоруна — одно из самых сложных по жанру, задаче и структуре. В процессе мы много обсуждали, может ли теоретический текст быть захватывающим и интригующим, эмоциональным, каким бывает текст критический или даже просто обзор. Кажется, Василию это удалось — он рискнул, и подчинил описание объекта его же логике, дробной и мозаичной. Как и автор, когда он разбирался с архитектурой, читатель должен «собрать» текст по кусочкам, переставляя местами части, сравнивая фрагменты: «Мне было нелегко, поработайте и вы!»

Вообще, это замечательный композиционно текст, как фуга — с темой, которая развивается на нескольких уровнях и благодаря этому возникает полифония.

Почитайте и подпишитесь на канал Василия — @the_seventh_diary

https://softculture.cc/blog/entries/articles/fala-atelier-art-cite

#письмо #курсы

Последствия использования AI — это важно и стоит обсуждать. Но я решил обратить внимание на другой аспект. Этическое суждение принадлежит человеку, поэтому первый вопрос в цепочке — не столько про последствия, сколько про способность распознать в некоторой ситуации этическую проблему. То есть этический вопрос — не про искусственный интеллект, а про естественный.

Здесь накоплено довольно много исследований, которые показывают, что человек в связке с AI ведет себя очень интересно и по-разному. Иногда доверие к AI уменьшается, в других случаях — увеличивается, иногда мы готовы полагаться на решения машины, а иногда — отвергаем, даже не вчитываясь. Критическая оценка результатов работы AI — это совсем не такая очевидная проблема, и она не сводится только к «осторожности».

Кроме критического мышления во взаимодействии с AI своеобразно себя ведет то, что называется моральным сознанием, moral awareness. Здесь речь идет не о какой-то абстрактной порядочности, а о когнитивной способности распознавать в некоторых ситуациях морально-этический компонент. Эта способность в каждом человеке воспитывается с детства, тесно связана с культурой и традициями, поэтому не работает у каждого одинаково. И все-таки, если спросить 10 человек про то, можно ли съесть последнюю конфету из коробки, то 9 из 10 поймут, в чем подвох (при этом неважно, ответят они да или нет).

Оказывается, что во взаимодействии с человеком и с AI эта способность ведет себя по-разному. Здесь участвует много факторов, но если упростить, то можно сказать так: этика была придумана для отношений между людьми; когда же место человека занимает машина, то этические интуиции начинают сбоить — даже когда мы понимаем, что по другую сторону от машины тоже находятся люди, или что результатами этого взаимодействия будут пользоваться люди.

А ведь цифровизация архитектурного производства — это долгий процесс, который начался лет 30–40 назад, и AI — только новый рубеж этого процесса. Человеческое взаимодействие уже очень давно замещается цифровым, от банальной электронной почты в качестве главного инструмента коммуникации до BIM вместо ручных чертежей.

Это не значит, что параллельно архитекторы становились все менее этически чувствительными, а теперь нас ждет окончательный моральный апокалипсис! Но некоторые проблемы возникают, и некоторые решения тоже можно придумать (мы с организаторами встречи написали об этом небольшую заметку на сайте МАРШ).

Вот об этом всем — в четверг, в МАРШе (онлайн): «Невидимая этика: сложные решения в эпоху AI», 18:30 (мск), нужна регистрация.

#технологии #практика

До рассылки и постов в канале на этой неделе никак не доходят руки — все внимание поглощает подготовка к встрече про этическое использование нейросетей, которая должна состояться в четверг.

Очень часто обсуждаются два типа проблем, которые связаны с последствиями использования AI.

Первый тип проблем — угрозы, связанные с предполагаемым всемогуществом технологий.

Вот сообщают, что кто-то пытался использовать AI для разработки биологического оружия. Anthropic выпускает отчет о том, как Claude применяют для самых разных подозрительных активностей. Специальная команда Threat Intelligence внутри компании обнаруживает такие попытки и их пресекает: «В каждом случае мы пресекали противоправную деятельность, использовали полученную информацию для усиления мер защиты и, где это было необходимо, представили данные правоохранительным органам и партнерам по индустрии». (Так что будьте осторожнее, когда обсуждаете с AI рецепт приворотного зелья, например, или сценарий фильма с ограблением банка).

Второй тип проблем — как бы инверсия, разговор о том, насколько технологии неполноценны и несовершенны. Здесь в основном разные курьезы, хотя иногда дорогостоящие. Например, совершенной эпидемией стали случаи ошибок при использовании AI в судах, когда юристы готовят иски с помощью нейросетей, а те выдумывают им прецеденты: «Как было в случае Джон Смит против Сэма Джонса». Когда их ловят на этом, то последствия бывают разными, включая не только крупные штрафы, но и неприятности для людей, интересы которых эти адвокаты взялись защищать. (Учет таких историй ведет на своем сайте исследователь Дэмиен Шарлотин — ну, вот такая фамилия).

Итак, с этической точки зрения нас беспокоит как вероятность всемогущества AI, так и его несовершенство. Это вечный сюжет о помощниках человека: джинны из бутылки, Голем, чудище Франкенштейна и вплоть до «Терминатора» — силы, которые выходят из-под контроля. В приложении к архитектуре есть такие же разговоры, в диапазоне от «AI сделает все города одинаковыми» до «если AI спроектирует мост, тот обязательно рухнет» (не обязательно, см. статью в журнале STRUCTURE).

#технологии #практика

Картинки, которые мы сделали с ChatGPT к заметке на сайте МАРШ: «Где заканчиваются данные и начинается ответственность»

(не хочется использовать очередной футуристический рендер, а без картинки как-то непривычно!)

#технологии #практика

Постепенно очередь дошла до пространств, образ которых давно сложился и, казалось, не может измениться, а реновация требовала и политической воли, и больших инвестиций. Это, например, Трафальгарская площадь в Лондоне и Таймс-сквер в Нью-Йорке. Оба проекта потребовали самых современных методов анализа транспортных и пешеходных потоков. В Лондоне использовали методологию Space Syntax, а в Нью-Йорке — серию интервенций с временным перекрытием движения и дешевой переносной мебелью. Затем, в проектах Foster + Partners в Лондоне и Snøhetta в Нью-Йорке появлялись новые связи площадей с городом, новые точки обзора и места для собраний. Обе площади стали удобнее для пешеходов, но одновременно усилили свою роль как туристические образы Лондона и Нью-Йорка. Политическое собрание, городское зрелище и коммерческое потребление оказались наложены друг на друга.

Однако удобная форма не создает автоматически ни демократию, ни сообщество. Архитектура может дать существующим институтам пространственный ресурс, но не заменить их. А общественная жизнь не сводится к постоянному зрелищу и потреблению, и даже не всегда требует коммуникации людей друг с другом: площадь может быть и местом для «одиночества в толпе». Альтернативу стремлению непрерывно «активировать» пространство, заполнять его событиями и впечатлениями, показал проект Лакатон и Вассаля для площади Леон-Окок в Бордо: после исследования архитекторы предложили почти ничего не менять, сохранив привычное устройство места.

#архив #площадь

На сайте Facultative публикуются архивы прошедших курсов. Это фрагмент архива курса «Определение площади», занятие, посвященное современным площадям.

Занятие пятое. Современная площадь

К концу XX века площадь перестала рассматриваться только как архитектурная композиция, ограниченная фасадами и организованная вокруг памятника или общественного здания. Она вошла в более широкое понятие общественного пространства — наряду с улицами, парками, набережными и пешеходными зонами. Это изменение было связано не только с развитием представлений о городе, но и с перестройкой муниципальной политики. В послевоенные десятилетия государство непосредственно строило жилье, инфраструктуру и культурные комплексы. Кризисы 1970-х годов, деиндустриализация и сокращение государственных расходов изменили эту модель. Городские власти все чаще хотели действовать не как застройщик, а как координатор частных инвестиций. Площадь и благоустроенная улица стали инструментами управления территорией: повышения стоимости недвижимости и налоговых доходов, формирования привлекательного для инвесторов образа города.

Лондонский Канэри-Уорф был одним из первых примеров крупного девелоперского проекта, в котором общественные пространства играли такую же важную роль, как и офисные башни. Бывшие лондонские доки были превращены в деловой центр, а благоустроенные набережные, площади и торговые пространства создавали удобную и безопасную среду, но одновременно помогали закрепить новую экономику и новый состав пользователей. Как и во всех случаях таких реноваций, здесь важно, кто заказывает преобразование, кто получает доходы от роста стоимости земли, кто работает в окружающих зданиях и кто может влиять на дальнейшее развитие территории. Внешне открытая площадь может быть частью проекта, ориентированного прежде всего на интересы инвесторов и приезжающих сотрудников, а не местных жителей.

На протяжении 1970−1990-х складывался набор проектных приемов, который сегодня воспринимается почти как сам собой разумеющийся. Он был построен вокруг почти бихевиористских представлений о человеке. Ян Гейл исследовал расстояния между людьми, скорость движения, возможности видеть и слышать друг друга, воспринимать пространство. Оскар Ньюман и сторонники проектирования безопасной среды связывали устройство пространства с наблюдаемостью, контролем и предотвращением преступности. Их поиски связывались с постмодернистским стремлением отвоевать город у автомобиля: пешеходные улицы Копенгагена, преобразования Барселоны, московский Старый Арбат, новые площади Роттердама и Бергена показывали, как сокращение автомобильного движения может придать городскому пространству свежесть и привлекательность. Человеческий масштаб, активные первые этажи, кафе, озеленение и событийность отвечали одновременно на социальные, политические и экономические запросы. Они должны были повысить качество повседневной жизни, сделать город конкурентоспособнее в борьбе за туристов, бизнес и жителей из среднего класса.

#архив #площадь